Ночные: за кадром

      Ветерок треплет волосы, они кажутся темнее, чем есть, даже под ласковыми лучами полной луны. Охота на сегодня закончена, можно просто лежать и смотреть в небо, переливающееся всеми цветами радуги — бриллианты, целлофановые цветы и девушки с калейдоскопическими глазами, вот кто там, одна, две, три, миллион Люси.       К сверкающей, пульсирующей высоте поднимаются прихотливо извивающиеся драконьи кольца дыма, Люси, осторожно! Тихий смех. Тёплые пальцы крадут сигарету, затем возвращают её, влажную от чужой слюны. Шум города не достигает высоты, на которой они сейчас находятся — высоко, высоко, словно летучий змей!       Старая одежда, облегающая, как вторая кожа (её можно скинуть и превратиться на время в змей, других змей, не… летающих… ну, змей, рептилий, Бренто!). Прохладный воздух, холодящий сквозь дыры в джинсах и протёртости дешёвых кед.       — Лайонел, — выдыхает Брент вместе с дымом, не сводя глаз с фантастического неба, — Лайонел, скажи мне, какое у тебя самое хорошее воспоминание?       — Что?       — Лучшее воспоминание, Лайонел. Какое оно у тебя?       Лайонел молчит, прищуривается, пытаясь превратить вооооон то облачко в летающую тарелку.       — Лайонел?       — Бренто, давай сперва ты! — язык не хочет ворочаться, ему и так хорошо.       — Я первый спросил!       Окурок летит вниз, очень далеко. Щёлкает «Зиппо». В руке оказывается новая сигарета.       — Не-е-ет, давай ты, Бренто! — голос невнятный, новые драконы хотят улететь к звёздам.       — Ну хорошо… Когда мне было, погоди-ка… девять или десять?.. Наверное, девять… Отец взял меня на бейсбольный матч. Играли наши «Осы» и, по-моему, «Пираньи»… Серьёзный матч, я не знаю, как он добыл билеты. И это было… это было нечто! Бьющим был Дельгадо…       Брент продолжает говорить, возбуждаясь от воспоминаний, Лайонел слушает звук его голоса, слова скользят вслед за драконами вверх, распускаются цветами при повышении тона. Лайонел не напоминает Бренту, что тот его «отец» не был настоящим. Брат так счастлив сейчас, рассказывая ему о каком-то дурацком местном матче.       Сам Лайонел прекрасно знает, какое воспоминание у него лучшее. «Когда я увидел тебя», — повторяет он мысленно, перед глазами встают стены собора, тусклый блеск позолоты в темноте, а потом — силуэт, длинные волосы, дырявые джинсы — совсем такой же, как сейчас, да ведь и времени прошло так мало… «Когда я увидел тебя, тебя, тебя».       — Ну вот. Так всё и было. — Брент удовлетворённо замолкает, забыв о том, с чего начинался этот разговор — или, вернее сказать, монолог.       Лайонел переваливается на бок, смотрит Брента, подперев щёку рукой. Тот мгновенно оборачивается:       — Ты чего?       — Ничего, крутая история!       Не докуренная сигарета летит вниз, искорка гаснет, растворяясь в темноте, разбавленной жидкими пятнами фонарей.       — Это правда крутая история, Бренто, — повторяет Лайонел, и брат отражает его улыбку.