Формулы прощаний

Сначала было больно. Инга Викторовна сказала как-то: «не жди ничего от людей». Она вряд ли имела тогда в виду себя, но как иронично получилось. Оля ждала от неё слишком многого, ожидания не оправдались, и никто в этом не виноват. Она не знала точно, когда любимая уехала (да и вообще поклялась себе больше не называть её так в своих мыслях), но однажды случайно заметила, что её страница в соцсети удалена. Увидев это, Оля сжала рукой маленькую подвеску на своей шее — серебряную бабочку, и зажмурилась будто от боли. Она надеялась, что сможет хотя бы писать иногда, если появится повод. Инга Викторовна решила иначе. С глаз долой, из сердца вон. У Оли все еще был её номер, и она каждый день боролась с желанием ей позвонить, чтобы просто услышать голос. Боролась успешно, к слову. Оля приходила домой, тонула в ворохе домашней работы и набранных у каждого учителя дополнительных заданиях, а ночью едва не лезла на стену. С десяти до двух стабильно, а иногда и до самого утра, её душили невыплаканные слёзы. Оля сжимала в зубах край одеяла и тихо скулила, а наутро всё словно бы забывала. Оле, когда она шла по улице, казалось иногда, будто она опять сходит с ума. Стоило ей увидеть со спины женщину, чьи волосы отливали медью точно так же, как волосы её Инги Викторовны, завидеть издалека кого-то в таком же, как у неё было, пальто, просто заметить похожий силуэт — сердце пропускало удар. Всего на секунду в голове загоралась мысль: «Это она!», а уже потом приходило осознание, что такое просто невозможно. Невыносимо. Невыносимо. Но Оля переживет. Она была уверена, что переживет, а как же иначе? Каждый раз, когда невыносимо хотелось сдаться, она гладила пальцами свою подвеску, которую теперь никогда не снимала. В апреле она вдруг поняла, что абсолютно забыла запах духов Инги Викторовны. Он, кажется, ещё почти неощутимо витал возле пустующего кабинета на втором этаже, но то было глупое самовнушение. Где-то к маю из памяти стали уплывать все те мелкие детали, из которых по крупицам создавался образ этой невероятной женщины. Манера смахивать челку со лба, щуриться, прятать в ладонях лицо. Оля постепенно забывала всё, но только не её глаза. Оля выбрала жизнь и жила, потому что по-другому нельзя. Лето выдалось необычайно жарким. Оно в голове Оли слилось вместе с весной в одно мутное пятно — она почти что ничего и не помнила. Как остервенело вгрызалась в гранит науки, как сдавала экзамены, как подавала документы в колледж, как покупала билеты. И вот теперь она стояла здесь. Стояла на перроне в желтом летнем платье, купленном спонтанно на распродаже. Её бледная кожа совсем не загорела за два с половиной месяца, глаза были привычно ярко подведены черным. Вероника сказала бы: «Опять косишь под Эми Уайнхаус?», а потом рассмеялась. А поезд прибыл на станцию ровно в девять тридцать утра. Светило солнце, мешая Оле разглядеть — тот ли это, что нужен ей? Тот ли, на котором она отправится уже совсем скоро в абсолютно новую жизнь? Теплый ветер дунул в лицо, отводя назад упавшие на глаза алые пряди волос, отросшие уже почти что до плеч, Оля увидела — да, тот самый пассажирский состав. Оля вошла в вагон, села на своё место возле окна. Ваня махал ей рукой до последнего момента, а потом поезд издал длинный свистящий гудок, отдавшийся эхом в ушах немногочисленных пассажиров, и тронулся. Сквозь тонкую полупрозрачную ткань занавески Оля видела, как все быстрее и быстрее пролетают мимо многоэтажки, знакомые улицы и места, где Оля была иногда так несчастна, а иной раз счастлива до глубины души. Вскоре центр города остался позади — замелькали вымазанные вязким дегтем столбы, пышные зелёные кроны деревьев, покинутые дома и черные паутинки проводов. Дожила. Вырвалась. Оля точно знала, что никогда сюда не вернется, но не уронила ни одной слезы. Может быть, если у нее когда-нибудь будет календарь, она каждый год станет обводить эту дату — двадцать девятое августа, красным маркером. Даже если ничего хорошего не выйдет из всей этой затеи, все равно станет. Конечно, Оля будет приезжать. К матери, к Ване, иначе никак. Но на самом деле она будет не здесь. Прямо сейчас Оля оставляла своё прошлое в этом крохотном городке, сжигала за собой все мосты и абсолютно не жалела. Теперь у неё был чистый лист и всё нужное, чтобы заполнить его строками новой истории. Не истории влюбленной до потери пульса девочки, угодившей в психушку в шестнадцать лет, потерявшей подругу и запутавшейся в паутине времени и собственных мыслей. Истории о ком-то другом, кем Оля является теперь. Девушка без прошлого и будущего, переродившаяся здесь и сейчас, прямо в эту минуту, когда поезд покидал город. У этой девушки не было детства, не было матери, тётки и отчима. Не было умершей подруги и первой любви, не было ни единого разговора со школьным психологом. Она никогда не сбегала из дома, не просила зажигалку у незнакомца и не плакала под его бесцветным взглядом, не целовалась со взрослой женщиной в новогоднюю ночь, не садилась в машину скорой поздним вечером, когда вокруг под фонарями сверкал снег. Всем этим людям — Инге Викторовне, матери, Ване, Дине, учителям и одноклассникам, кассирам в супермаркетах, кондукторам и случайным прохожим Оля просто привиделась в странном предутреннем сне. Они сами всё о ней выдумали, а потом забыли. Оля отправлялась туда, где никто её не знает, никто не любит и не ненавидит. Туда, где есть трамваи, метро и большие торговые центры. И дело даже не в людях, что она оставляет позади. Дело в тех, кого она ещё не встретила. Инга Викторовна навсегда останется для Оли загадкой. Так и не вышло познать её всю, до самой глубины, как ни старалась Оля. Может, что попытки все были нелепы, а может, что госпожа завуч сама этого не желала, не была открытой книгой, как бывают иные — и все тут. Почему она делала то, что делала, о чем думала, от чего отталкивалась в своих порой ранящих в самое сердце решениях? Оле никогда не узнать. Может, оно и хорошо. Может, оно и правильно. Кто же такая эта Шевчук Инга Викторовна? Сколько тайн хранят в себе её мягкие волосы, её синее платье, тонкие губы, поблескивающие тени на веках и взмахи черных ресниц? Оля отпускает её, как отпускала в детстве из банки пойманных ею же цветных бабочек — и они взмывали ввысь, и разлетались в разные стороны, и скрывались из виду, оседая в траве и цветах, как яркое конфетти. Сохранить эту женщину в своем сердце, где-нибудь в тихом-тихом укромном уголке — вот и все, что Оля может сделать. Перед глазами в последний раз промелькнули яркие картинки её недавнего, но кажущегося таким далеким прошлого — Инга Викторовна смотрит на Олю, протягивается через стол и сжимает её ладонь в своей. Оля завязывает на запястье женщины дурацкую ленточку, проявляет такую нелепую нежность — и на лице Инги Викторовны расцветает улыбка. Оля дотрагивается до её обнаженной кожи под свитером, заглядывает в её потемневшие от желания глаза, зеленые-зеленые, как малахит. Оля падает ей в объятия, шагнув с подоконника на пол своей комнаты. Оля вжимается в Ингу Викторовну всем телом, стоя в фойе психбольницы. Инга Викторовна пахла последним днем лета, пахла любовью и болью, и металлическим привкусом во рту отдаются воспоминания о ней. Терпкостью красного вина, сигаретным дымом. Вот и все. А теперь Оля подносит к глазам подвеску на своей шее, переливающуюся бликами на свету, сжимает её в кулаке и коротко целует. «Я всегда с тобой». В этом городе из года в год всё будет по-прежнему, только вот без неё. Без этой девочки с такой за плечами историей, что можно снимать кино. Оля уверена, что переживет все. И душа её свободна и впервые полна самой глубокой надежды. Оно и к лучшему.