Формулы прощаний

но пока я помню твои глаза все, наверное, хорошо ©

Теперь Оля понимала, к чему был такой холод со стороны Инги Викторовны. Вряд ли она решила уволиться из их школы просто так, спонтанно, за один день. Видимо, не могла придумать, как Оле сказать. И это по сути ничего не значило — школьница ведь не знала причин, не знала, к чему это ведет. Это не значило «конец». Так ситуация выглядела со стороны, так Оля заставляла себя думать следующие шесть уроков, чтобы не рыдать в классе, как последняя истеричка. В глубине души Оля понимала — всё не просто так. А их общение с Ингой Викторовной особенно в последнее время сосредоточено было именно здесь, в школе, где им волей-неволей приходилось сталкиваться. Только тут Оля могла её видеть, могла говорить с ней лично, приходить в её кабинет и понимать каждый раз все отчетливее — она столь сильно любит эту женщину. Теперь же что осталось у неё, раз это отняли? Переписка в соцсети. Буквы на холодном белом фоне. Белом, как снег на чертовом кладбище. Но именно эта переписка и должна была предоставить все ответы, в которых Оля так нуждалась. Придя домой, даже не раздеваясь и не снимая пальто, девушка написала одно единственное сообщение. «Оля Лаврова: Почему Вы не сказали мне?» Оля была уверена — Инга Викторовна поймет. И принялась ждать ответа. Ничем заниматься было просто невозможно — она ходила туда-сюда по квартире, смотрела в окно, лежала на диване и исступлённо глядела в потолок. В ней словно бы что-то медленно умирало. Ожидание невыносимо. Глубоким вечером Оле пришло, наконец, сообщение. «Инга Шевчук: Оля, ты сейчас где?» Девушка чуть нахмурилась, прочла еще два раза. Руки тряслись. К чему это она? «Оля Лаврова: Я дома. Инга Шевчук: Собирайся, через пятнадцать минут жду тебя в парке, на углу около продуктового. Никто, включая твою маму, не должен знать». Пару секунд Оля сидела, неверяще глядя на строки на экране смартфона, а после ринулась к шкафу. Достала первое, что попалось под руку — натянула колючий свитер поверх домашней футболки, какие-то джинсы, что теперь были ей немного велики, и понеслась в прихожую. Мельком заглянула в комнату матери — Жанна дремала на диване у включенного телевизора. Она вряд ли отсутствие Оли быстро заметит, да если и заметит — ограничится тем, что позвонит. А там Оля что-нибудь выдумает, какую-нибудь нелепую отмазку. Боже! Инга Викторовна позвала её, чтобы… А, собственно, для чего? Оля надеялась, что для того, чтобы объяснить причину своего резкого увольнения. Но вот тут-то и пришел скребущий грудную клетку страх. Что она ей скажет? Оля боялась правды. Боялась, что всё это происходит из-за неё. Они снова нарушали чертову субординацию, будь она неладна. Оля бесшумно выскользнула из квартиры, направляясь на встречу с самой Судьбой, не иначе. Не волновал её ни лед под ногами, на котором легко поскользнуться и разбить нос, ни снежинки, падающие за шиворот, ни матерящийся водитель, едва успевший затормозить и пропустить из ниоткуда вылетевшую на дорогу Олю. Наполовину перегоревшая вывеска крохотного гастронома за пеленой снегопада виделась девушке величественным маяком, возвышающимся над морем грязно-белых сугробов. Она добралась до назначенного места не за пятнадцать минут, а всего за семь. Впрочем, Инга Викторовна уже была там. Оля увидела её, стоящую под дверью магазина, еще издали, но не сразу узнала. Инга Викторовна махнула ей рукой в пестрой руковичке — и только тогда она поняла. — Непривычно, да? — улыбнулась женщина. На ней была обыкновенная спортивная куртка, шапка скрывала темную медь волос. Непривычно? Нет. Оля, кажется, уже видела её абсолютно любой. — Пойдем. Она направилась не в сторону парка, как предполагала Оля, а куда-то в темноту чужого двора. Девушка покорно пошла за ней, слушая в тишине хруст снега под ногами. Инга Викторовна молчала, смотрела вперед, а Оля уже по привычке не отрывала взгляда от её лица. Может, ничего не кончено и причина действительно кроется в другом? Вот же она, её милая Инга Викторовна, идет рядом с ней сейчас и будто бы ничего не случилось. Она здесь. Она все еще рядом. — Чего ты смотришь? — улыбнулась Инга Викторовна, заметив, куда направлены глаза Оли. Оля немного смутилась и принялась изучать очевидно столь интересные серые стены многоэтажки справа от неё. — Вы просто очень красивая. Инга Викторовна коротко усмехнулась. Оля не вполне понимала, ведет ли она её куда-то конкретно или просто бродит без цели, прокручивая что-то в голове. Что-то, что должно быть сказано вслух. Что Оля должна услышать, узнать. А ей не хотелось — ей бы просто идти рядом с этой женщиной вечно, глазеть бы бесстыдно на неё и вдыхать её запах. Но сегодня от Инги Викторовны не пахло дорогим парфюмом, от неё пахло табаком и морозом. Когда они приближались к мрачному лабиринту гаражного кооператива, Инга Викторовна решилась заговорить. — Это не из-за тебя, Оль, — произнесла она. Оле показалось, будто в её голосе проскользнули нотки печали. От сердца не отлегло — девушка боялась, что её любимая лжет. Инга Викторовна остановилась. Из-под её шапки выбилось несколько каштановых прядей, глаза смотрели куда-то вдаль. Снег, что повсюду, блестел в свете фонаря. — Тогда почему? — Оля встала напротив неё, — Почему Вы уволились? Инга Викторовна сунула руку в карман и достала оттуда пачку сигарет. Оля следила за каждым её движением, смотрела, как женщина чиркает зажигалкой, как закуривает, как её лицо скрывается за пеленой дыма. Дым рассеялся, и Инга Викторовна вздохнула. — Понимаешь, моему мужу предложили работу в Москве. Очень хорошую работу, — она опустила взгляд, будто ей было стыдно, — Я могу остаться здесь, но тогда, боюсь, меня ждет развод. — Вы его не любите! — воскликнула Оля в праведном гневе, — Зачем тогда Вам с ним уезжать? Инга Викторовна, пожалуйста, не надо. Женщина покачала головой. — Оля, ты многого еще не понимаешь. Я должна уехать. Так будет лучше для нас обеих. — Да с чего Вы взяли? — надрывно произнесла девушка, — Мне не будет лучше, Инга Викторовна, не будет! Я не хочу без Вас, я без Вас не могу! Оля не узнавала себя. Она еще не плакала, но чувствовала — если до этого дойдет, она способна будет затопить слезами целый город. Впервые в жизни Оля злилась на Ингу Викторовну по-настоящему. Злилась на неё, на себя, на её мужа, на судьбу. Почему всё не так, всё неправильно? Почему они не могут быть просто счастливы рядом друг с другом? Зачем, зачем все рушить? — Вы обещали меня не оставлять, — в голосе Оли было столько надежды, — Инга Викторовна… Инга Викторовна бросила почти целую сигарету в снег. Оля замерла в ожидании. А чего ожидала? Что её любимая сейчас скажет: «Да, к черту это все!», поцелует её, и наступит хэппи-энд? Женщина посмотрела Оле прямо в глаза. Взгляд её был столь пронзительным, пробирающим до костей не хуже февральского мороза. Хотелось закричать. — Всё зашло слишком далеко. Я так не могу, пойми. В этот момент Оля поняла — можно делать что угодно. Орать во все горло, упасть в снег, топать ногами, хватать любимую за руки, стиснуть в её в объятиях, пытаясь удержать. Это и правда конец их истории. Вот так вот просто, оборвано на полуслове. И ничего сделать уже нельзя. Инга Викторовна все решила за них обеих, и у Оли, увы, нет власти что-либо изменить. Где же она допустила ошибку, где ошиблись они обе, почему всё именно так и никак иначе? Оля закрыла руками лицо и заскулила в ладони. Она согнулась пополам и присела на корточки. Всё тело били разряды режущей боли, от которой никуда невозможно деться. В ту секунду девушка была уверена, что умрет на этом самом месте. — Оля, посмотри на меня, — Инга Викторовна подошла ближе и присела рядом, попыталась взять её за руку, — Это не конец света. — Вы обещали не бросать меня, Вы обещали, Вы обещали! — кричала Оля, — Пожалуйста, Инга Викторовна, нет! Оле хотелось раствориться в морозном воздухе, в холоде тихого зимнего вечера, подобно сигаретному дыму. Что же ей делать, когда единственный свет в её жизни погас, когда всё, что у неё оставалось хорошего, то, ради чего она открывала глаза по утрам, просто так взяло и исчезло? Любовь Оли в секунду перестала быть чем-то большим, нежным и светлым. Обернулась против своей хозяйки, став ужасным монстром из детских кошмаров, пожирающим её теперь заживо. — Вы так не поступите со мной. Вы не такая, — твердила Оля, — Вы обещали. Я не переживу, Инга Викторовна. — Конечно, переживешь. Руки Инги Викторовны обхватили Олины плечи, прижали её к груди. В самом худшем из февралей Олю могло согреть лишь это тепло. Но скоро она его лишится и, видимо, совсем замерзнет. Кто угодно, что угодно, она готова была отдать всё, лишь бы Инга Викторовна никогда не оставляла её. Кто-то однажды сказал Оле: «Чего боишься — то всегда и случается». И Оля больше всего на свете боялась потерять свою любимую. Инга Викторовна помогла ей встать. Вернее, даже не так — подняла насильно, Оля бы предпочла валяться на земле. Дожидаться, пока снег заметёт её с головой. — Это всё — большая ошибка, Оля. И я так перед тобой виновата. Каждый звук, каждое слово резало Олю больнее самого острого лезвия. Она слышала это всё, но не вникала в сказанное — просто слушала её голос, зная, что это последний раз. Голова девушки безвольно опустилась на плечо Инги Викторовны, они стояли так, за какими-то гаражами. Оля ловила каждое мгновение ещё старательнее, чем раньше. Больше она никогда её не обнимет, может, даже не увидит никогда. Впитать в себя всё об этой женщине, сохранить в памяти каждую секунду — всё, что Оля могла. — Что мне сделать, чтобы Вы остались? — спросила девушка. Надежда умирает последней, так, кажется? Но Инга Викторовна промолчала. Они слушали лай собак где-то вдалеке, обе замерзшие в минус двадцать градусов, но не находящие сил отстраниться друг от друга. — Я не твоя любовь, девочка моя, — произнесла Инга Викторовна, поглаживая Олю по спине, — Ты её найдешь, но это не я. Ты забудешь меня, ты такая молодая, у тебя ведь всё впереди. Всё будет хорошо. Оля замотала головой и неожиданно для самой себя улыбнулась. Как же всё просто для Инги Викторовны, но в который раз сложно для Оли. — Я Ваши глаза никогда не забуду, — прошептала она, — Даже когда стану старой. Инга Викторовна взяла её под руку, и они пошли куда-то вглубь гаражного кооператива. У Оли дома нерешенная алгебра, биология, химия, у Инги Викторовны тоже наверняка куча дел. Они понимали, что прощаются. Понимали, что навсегда. И что всё остальное сейчас ничего не значит. — Все люди нам в жизни даны для чего-то, помнишь? — так спокойно говорила женщина, — Все, кого мы встречаем на пути, несут нам что-то. Иногда хорошее, иногда плохое, но всё это опыт. — Я помню. Я не хочу Вас отпускать. Инга Викторовна прикрыла глаза. Её прекрасное лицо в свете фонаря, бледная родинка на щеке, тонкие губы, сжатые в тонкую линию — это всё Оле не забыть, что бы она не говорила. — Я тоже не хочу, — выдохнула женщина, — Но так нужно. Просто так нужно. Кому нужно? Оля не стала спрашивать — всё равно ничего уже не спасти. И они смотрели на снег, на дома и огни окон вдалеке, а видели пламя, в котором сгорает их любовь. Всё произошло не в том месте, не в то время. Может быть, всё и было бы иначе, но в других обстоятельствах. Оле подумалось, что, может быть, не случись ничего вовсе — было бы лучше для всех? Не влюбись глупая Оля в своего завуча, не начни таскаться к ней в кабинет по поводу и без, не ответь ей она на поцелуй в новогоднюю ночь, не реши Оля покончить с собой, не сойди Оля с ума… Но все неверные решения уже приняты. — Отпусти меня, Оля, — Инга Викторовна смотрела куда-то в сторону, — Вот увидишь, так будет лучше для нас с тобой. Через какое-то время они, не сговариваясь, развернулись и пошли обратно. Все ближе был тот момент, когда Оле придется отпустить её. Во всех смыслах отпустить. В темноту дворов, в Москву, в полную неизвестность. Но Оля решила — свою любовь она сохранит, ведь в тот момент казалось невозможным просто так взять и выгнать из сердца своё чувство, что поселилось в груди ещё совсем недавно, кажется, но уже обосновалось, как дома и подчинило себе Олю целиком и полностью. И вот вывеска магазина, возле которого они встретились — сколько? — час назад или около того. Час назад душа Оли была ещё полна таких глупых детских надежд, а теперь они все стерлись в пыль, и девушка будто не чувствовала совсем ничего. Но ей всё еще хотелось кричать. Она была пугающе бледной в своем немом спокойствии и смирении. Пульс, стучащий в висках, словно отсчитывал секунды. Десять, девять… «Просто сосчитай до десяти — и станет легче». Восемь — и они останавливаются у самых дверей гастронома. Семь — и не знают, что еще можно сказать здесь. Шесть — Инга Викторовна встает прямо напротив Оли, берет её за руку. Молчит. Пять. Четыре. Оля устало закрывает глаза, а Инга Викторовна расстегивает куртку, запускает руку под ворот свитера. Тихо щелкает застежка, она снимает с шеи одну из своих подвесок и кладёт серебристую цепочку в ладонь девушки. Три. — Береги себя, слышишь? — почти шепчет Инга Викторовна, — Я всегда с тобой. — И Вы себя берегите, пожалуйста. Инга Викторовна улыбается, а Оля видит, что в её глазах застыли слёзы. Одна будто случайно выскальзывает, и стекает вниз, огибая родинку и бледные тонкие губы. Женщине пора идти, десятый час вечера, а она будто не может, словно приросла к этому месту. — Я люблю тебя, Оль, — говорит она в первый и в последний раз. Два. Оля стоит и молчит — на её губах замерла тень печальной улыбки. А внутри все кричит, бьется, царапается, сердце словно пытается пробить дыру в грудной клетке. Как же невыносимо отпускать ещё кого-то. Сколько же ещё нужно пережить потерь? Пережить. Оля переживет. Инга Викторовна вдруг резко приближается — и оставляет на губах Оли короткий поцелуй, на который девушка не успевает ответить. По телу мгновенно разливается приятное тепло. Они сталкиваются взглядами всего на секунду, но Инга Викторовна быстро его прячет, виноватый и стыдливый. Она отходит на полшага назад, ещё на полшага, словно заставляя себя развернуться и уйти прочь. Оля смотрит, не двигаясь с места. Инга Викторовна поворачивается к ней спиной и, пряча лицо в вороте куртки от порывистого ветра, сливается вскоре вдалеке с черной пеленой мрака. Один. Ноль. В кармане Оли звонит телефон. Мать. — Алло, — произносит девушка в трубку самым обыденным тоном. — Десятый час, ты где шляешься? — доносится с того конца провода разгневанный голос Жанны. — Я иду домой. Всё в порядке.