Я подожду

Чуя вдыхает воздух крохотного бара, приютившегося в подвале. Воздух в основном пропитан потом портовых рабочих и дешевым спиртом. Он единственный здесь заказывает дорогой алкоголь. Когда ноги, дрожащие, подгибающиеся, выносят его на улицу, он неловко вытягивает из кармана пачку, выщелкивает с третьей попытки из нее сигарету, прикуривает, едва не опалив брови. Запах дыма на какое-то время перебивает все остальные, уносит их далеко. Но запах ранозаживляющей мази, которой пользуется Дазай, словно въелся. Кажется, им пропитаны улицы, и ветер морской, дующий со стороны причалов, и сам Чуя, вся его одежда, и шляпа, и руки, и разум. От него ничем не спастись. Дазай пахнет им за километр после каждого очередного срыва. В последний раз Чуя помогал ему мазать спину этой мазью – и как только этот придурок сумел до нее дотянуться? – аккуратно проводил по царапинам, чтоб не причинить лишней боли. Хоть и хотелось схватить за волосы, приложить со всей силы о стену. Кричать, мол, «больше никогда, идиот! Никогда! Не смей причинять себе вред» Чуя очень любит жизнь. Ему нравятся все составляющие: дышать, говорить, смеяться, курить одну за одной, выполнять задания, управлять гравитацией, делая предметы невесомыми и направляя их в цель; умываться с утра холодной водой, смотреть, как распускаются листья по весне, носить элегантную шляпу, ловить отражение в витринах, покупать новые рубашки, играть в покер, дышать, смеяться… он ни за что не готов отказаться от этого всего. А Дазай снова смотрит со своей этой легкой улыбкой. «Снова не получилось,» - пожимает плечами. «Не стрельнешь сигарету?» «Я так хочу умереть.» И Чуя приходит. Каждый раз злится и кричит, что больше не придет, но выдавливает из тюбика на пальцы немного мази, пахнущей так специфично, немного похоже на цитрус. Проводит по плечу, по свежим ранам, в ответ на касание они слегка кровоточат, но Осаму даже не морщится, словно вообще не способен чувствовать боль. Накахара складывает из марли прямоугольник, закрепляет его пластырем. – Спасибо. Взрывается: – Какое к черту «спасибо», придурок, ты прекратишь уже это делать? Меня заколебало каждый раз приезжать и помогать тебе, идиота кусок! Мы в противоположных лагерях, между прочим, а ты все еще зовешь меня каждый раз, как надумаешь покромсать себя в лапшу. Прекращай, твою мать, Дазай! – Прости. Чуя осекается. В короткое слово умещается все сожаление, все нежелание больше выносить пустоту. Кто мог подумать, что пустота может весить больше, чем самый огромный камень? Он сидит на кровати позади Дазая и пользуется этим положением, обнимает за талию, прижимается всем телом к спине, словно способен удержать в этом мире того, кто не хочет оставаться здесь больше и минуты. Глубокий вдох – в ноздри забивается этот специфический запах. Точно застрянет на пару дней. Если приложить немного фантазии, можно решить, что это – просто странные духи с апельсиновой ноткой. – Не умирай, Дазай. Еще рано. Пальцы Осаму накрывают его руки, поглаживают костяшки. – Знаю. Я подожду.