Я подожду

Если провести носом вверх по шее и зарыться им в каштановые волны на затылке, можно почувствовать запах сосновой хвои. Дазай пользуется шампунем с хвойной отдушкой сколько Чуя помнит. Это перебивает надоедливый запах мази, так что Накахара пользуется возможностью приостановить пытку, забыть о том, зачем он пришел. Дазай лживый придурок. Он врет всем вокруг, что ему не нравится боль. Но Чуя так давно его раскрыл, что даже нет смысла задумываться: кусает за шею, за голые плечи, сжимает зубы так сильно, что Дазай вздрагивает, престает казаться неживой статуей, даже шипит тихонько, но наклоняет голову в противоположную сторону, открываясь еще сильнее. Продолжая дорожку укусов вдоль позвоночника, Чуя отбрасывает шляпу на прикроватную тумбочку. Приникает к коже над лопаткой, стискивает челюсти и ласкает кожу языком, оставляя засос. Это дает чувство контроля над ситуацией, только вот… не от собственного ли бессилия он так злится? На его бедра ложатся ладони, поглаживают, насколько могут дотянуться. Дазай ищет себя, во всем этом ищет себя, бросается за любой возможностью, вечно во все тяжкие, пытается найти для себя хоть что-то. Чуе хочется закричать: «Что тебе еще нужно? Вот он я, совсем рядом!» Но он тоже молчит. Они раздевают друг друга все так же молча. Дазаю достаточно снять брюки, на Накахаре еще слишком много одежды; они вместе возятся с крючками, пуговицами, молниями, испытывая терпение Чуи, который разозлен и распален еще с момента, когда телефон в кармане завибрировал смской: «Приезжай». Дазай никогда не зовет его полюбоваться сакурой в цвету, насладиться закатом над морем, пропить последние гроши в баре, съесть мороженого в жаркий летний день или прокатиться на карусели. Нет, если Дазай написал, значит, Чую ждут небрежно застеленная покрывалом кровать в общежитии агентства, кровоточащие порезы, эта гребаная мазь и секс с этим чертовым ублюдком потом, который вечно закрывает глаза и прикусывает запястье, чтобы не стонать, пока через свежие повязки проступают красные пятна. Чуя ненавидит Дазая от всей души. Впрочем, это никак не мешает ему оставить еще пару наливающихся багровым синяков на плечах, обхватить ладонью его напрягшийся член, не снимая перчаток, провести пару раз рукой. Осаму шумно выдыхает, зажмуриваясь. Чуя выпускает его из объятий, свешивается с кровати к тумбочке. В нижнем ящике всегда лежат презервативы и смазка, прямо под рулонами стерильных бинтов и бутылками с антисептиком. Накахара осознает, что секс и эти мелкие, регулярные травмы прочно ассоциируются теперь друг с другом в его голове. И скрипит зубами от злости. Хочешь боли, Дазай? Не жалко. На подготовку Чуя не разменивается: смазывает собственный член, приставляет к анусу, подается вперед. Осаму, поставленный наскоро в коленно-локтевую, обнимает подушку, утыкается в нее лицом, вроде совсем не дышит. Чуя нажимает сильнее. Неразработанность и тугость мышц перестают ощущаться через пару минут, тогда можно себе позволить быть резче и жестче. В конце концов, Дазай ведь не задумывается о том, что чувствует Накахара каждый раз, когда видит его в крови, с искромсанной поверх старых шрамов кожей, с этим мертвым лицом и пустыми глазами? Что же, значит, и ему не следует проявлять лишней заботы. Чуя проводит затянутыми в перчатки пальцами по напряженному животу, подтягивает ближе, толкается, толкается, ощущая, как почти ловит за хвост желанный оргазм, облизывает гладкий крупный рубец на плече Дазая, а потом сжимает на нем зубы. И, услышав, как Осаму стонет, кончает внутрь. Тому приходится дрочить себе самостоятельно, пока Чуя переводит дух, откинувшись на подушку. Он смотрит, как Дазай стоит на коленях посреди кровати, закрыв глаза, быстро водит ладонью по стволу, периодически оглаживая головку. Этим можно было бы любоваться, если бы не обилие порезов и шрамов, покрывающих тело. Нетронутыми остались лишь лицо и шея. Если бы существовала кнопка «отменить», Чуя без колебаний нажал бы на нее, чтобы очистить кожу Дазая от этих следов. Наконец Дазай делает пару последних рваных рывков, кончает в ладонь и падает на покрывало рядом с Накахарой. Он тяжело дышит, ресницы подрагивают, язык проходится по нижней губе, смачивая ее слюной. Чуя не хочет сдерживаться сегодня, тянется, приникает к его губам, прикусывает нижнюю и сразу зализывает укус, толкается в рот языком. Они целуются – Чуя привстав на локтях, Дазай лежа на спине – пока Накахару постепенно окутывает цитрусовый запах мази, от которого не деться никуда, не отмыться. На небо высыпают звезды, тусклые в свете городских фонарей, когда Чуя наконец одевается, поправляет шляпу перед зеркалом в закутке, который сложно назвать прихожей – так, квадратный метр условно отграниченного пространства. Дазай, провожающий его в одних брюках на голое тело, наконец становится похож на себя самого: сладко улыбается, ехидно подшучивает над Накахарой, любуется собой в зеркале, что-то приговаривая про совершенную форму ключиц. В бледном свете настольной лампы Чуя замечает на нем лишь темные пятна укусов ниже плеча. Дазай замирает в ярко освещенном дверном проеме, пока Чуя спускается по ступенькам. Он наконец осознает, как же чертовски устал за этот день, на первый план в мыслях выходит мечта о мягкой постели и теплом одеяле поверх. Внизу он оборачивается. Осаму все еще стоит в дверях, прислонившись к косяку, скрестив руки на груди. И Чую пробирает страх, который он тут же старается запихнуть поглубже в бессознательное, не думать об этом, не ощущать этого наяву. Жизнь становится очень сложной штукой, когда ты втянут в любовный треугольник, одним из углов в котором является смерть.