Пятеро в молчании

      На улице совсем стемнело, было почти восемь. Стюарт наотрез отказался трансгрессировать ещё раз, а потому оставался в нашей компании недолго и только для того, чтобы выслушать обещание, что мы будем держать его в курсе событий. Уже дома Грейнджер повела по-прежнему молчащую Кэти наверх, чтобы показать комнату, в которой ей предстоит провести последнюю ночь в Англии. Завтра она отбудет во Францию, и хоть одной заботой станет меньше.       Я почти физически чувствовал, как атмосфера дома, и без того неуютная, наполнялась тревожным ожиданием. Пока они оставались наверху, я, по просьбе Грейнджер, прошёл на кухню. Здесь, как и в коридоре, холодно. Заперев окно, зажёг лампу над столешницей возле плиты. Кухню окутал приятный полумрак, только ярко блестит начищенная поверхность чайника. Уродливая ваза, в которой я недавно видел бледно-розовые пионы, так и стоит в углу. Её любимые цветы?       Что именно я чувствую? Страх, тревогу? Болезненное любопытство — как развернутся события дальше? И никогда в жизни не хотел так сильно увидеться с Поттером, чтобы узнать последние новости. Плеер прихватил с собой, как и коробку с запиской, и скотч с отпечатками, который в отдельном пакетике теперь покоился внутри. Наверное, в отпечатках мало толку, но эта предусмотрительность дала хоть какую-то иллюзию контроля.       Надев перчатки, снова достал плеер. Для чего? Незатейливая песенка и без того крутится в голове. Но, может, в тексте есть подсказка? Прослушав ещё раз, пришёл к выводу, что ни черта там нет. Никаких подсказок, лишь обещание скорой встречи. Лишь издёвка, попытка вывести из равновесия; совсем как тогда, в кафе. Стюарт, конечно, прав. Цель посылки — напугать адресата. На плеере только одна песня, и она проигрывалась по кругу снова и снова, и я не смог найти сил, чтобы прекратить это безумие.       Вслушиваясь в строки, вытянул руку вперёд, чтобы увериться в ощущениях. Пальцы едва приметно трясутся.       «Не знаю, когда, но я снова встречу тебя одним светлым днём…»       Может ли такое быть, что все догадки по поводу Нотта ошибочны? И мы — ошибаемся? Вдруг это тоже его чёртов план?       «Передай им, что я скоро вернусь. Они будут рады узнать, что когда ты провожала меня, я пел эту песню…»       Лишь дважды Тео проявил себя. Мы столкнулись в кафе — неужели он действительно верил, что это будет выглядеть случайностью? — после того, как на Стюарта напали в отделе. Между этими двумя событиями прошло всего пару дней. Но что предшествовало посылке? Я не смог вспомнить ничего, что спровоцировало бы его. А может, дело и не в том, что было «до»? А в том, что будет «после».       Плеч вдруг коснулись руки. Я обернулся и быстро вытащил наушники, словно то было чем-то неприличным. Грейнджер подняла руки и отступила на шаг.       — Это всего лишь я. Господи, зачем ты снова это слушаешь? Довести себя хочешь?       Звон в ушах усилился, и её голос казался приглушённым. Я убрал плеер в коробку, снял перчатки и сунул в карман брюк.       — Нет, просто пытаюсь понять… Где Кэти? Почему вы так долго?       Грейнджер обошла стол и направилась к плите.       — Мы немного поболтали, — туманно отозвалась она, занявшись чайником, стоя спиной ко мне. — Сейчас спустится. Извини, у меня только одна гостевая комната. В этот раз тебе достанется диван.       — Я и не рассчитывал на твою постель, если ты об этом.       Грейнджер обернулась. Я постарался улыбнуться. Этому натужному веселью она ни капли, разумеется, не поверила.       — Ты есть хочешь? Кэти сказала, что не голодная. Да и мне, если честно, кусок в горло не полезет.       — Нет, я тоже не голоден. И спасибо, что приютила нас.       В ответ на это она почему-то усмехнулась, доставая с верхних полок чашки.       — Говоришь так, будто вы бездомные котята.       Да, так и есть. Бездомные котята, иначе нас и не назовёшь.       Когда на кухне появилась Кэти, я отметил, что она немного потеплела к Грейнджер. По крайней мере, теперь не смотрит так, будто хочет залепить ей по лицу. И убедился в этом изменении в последующие несколько часов. Разговоры ни о чём хоть и текли вяло, и в основном мимо моих ушей, но держались на более или менее дружелюбном уровне. Что же такого она сказала Кэти, что та переменилась?       Поттер заявился ближе к половине двенадцатого, да не один, а с Уизли. Поттер не удивился моему присутствию, пожав руку, будто это в порядке вещей, а вот лисья морда слишком уж демонстративно проигнорировал. Видимо, без сестринских одобрительных улыбочек он забыл про представление для Грейнджер. Я же ощутил потрясающее безразличие к этому факту. Наверное, впервые в жизни. Это очень кстати, потому что Грейнджер явно задёргалась. Очевидно, её не предупредили, что визитёров будет двое. Словно Уизли — довесок, который по умолчанию прилагается к Поттеру.       Оба прибывших молча уставились на Кэти, и та напряглась. Заявив, что побудет наверху, она быстро вышла из кухни.       — Кофе хотите?       — Кто это? — спросил Поттер, когда они с Уизли устроились за столом. Сунув пальцы под стёкла очков, он устало потёр глаза. — Лучше чай. От кофе меня уже тошнит.       — Я бы тоже чаю выпил, — откинувшись на стуле, протянул Уизли.       — Это Кэти, — ответила Грейнджер. — Та девушка, про которую говорил Малфой. Из Лютного.       — Которая жила у тебя? Которую порезали?  Не понимаю, вы решили задействовать её или… Что происходит?       — Ты прав, Гарри, у нас кое-что произошло, — сказала Грейнджер. — Расскажешь сам, Драко?       Тут Уизли удостоил меня вниманием. Впервые с момента, как перешагнул порог. Я пересказал им ситуацию с посылкой, что это может быть своего рода намёком на будущее.       — И с чего ты взял, что посылка от Нотта? — с усмешкой спросил Уизли, пока я доставал плеер и перчатки. С силой сжал зубы от этой его поганой ухмылочки. А Грейнджер — сама невозмутимость.       — Ты послушай, а там сам решишь, — выдавил я как можно спокойнее. — Только не трогайте, я сам.       Они оба послушали песню. Поттер нахмурился, а Уизли, отбросив наушник, язвительно сказал:       — Тебя песенка напугала?       — Мы встретимся снова… — с задумчивым видом повторил Поттер. — Какая-то театральщина.       — Издёвка, — скривилась Грейнджер. — Попытка напугать. Обещание.       — И снова: зачем? — продолжал ухмыляться Уизли. — Кого может напугать песня?       — Обещание. — Поттер жестом попросил его заткнуться. — Полагаю, он постарается выманить тебя. Вполне возможно, что подобным фокусом он выманил и Тейлора.       — Может быть, — сказал это так тихо, что даже сам не услышал.       Гермиона всем видом формулировала вопрос, но слова Поттера комментировать не стала.       — Надо быть готовыми к такому повороту. — Поттер хлопнул ладонями по столу.       — Исходя из того, что Нотт знаком с магловской техникой, Драко считает, что Тео и его помощники держат связь через мобильники, — сказала Грейнджер, и они втроём переглянулись.       — У Нэнси телефон появился в то время, когда начались ограбления. Ещё Кэти видела у кого-то в Лютном телефоны, — объяснил я.       Поттер рассеянным взглядом обвёл кухню.       — А ведь это может оказаться правдой, — продолжила Грейнджер и занялась засвистевшим чайником. — Мы думали об этом, но…       — Посчитали маловероятным, — закончил за неё Поттер. — А ты видел у Нотта телефон во время вашей встречи?       — Нет.       — И последнее, — снова заговорила она, разливая по кружкам кипяток. — Мы решили, что Драко и Кэти опасно оставаться на месте. Сегодня они переночуют у меня. Кэти завтра отправляется во Францию, и… — Она обернулась на своих приятелей. — Что?       Воцарилась тишина. Уизли и Поттер со слишком уж комичным недоверием смотрели на неё, будто она только что объявила, что собралась за меня замуж.       — А почему не у Гарри, например? —Уизли сощурился, даже не посмотрев ни на меня, ни на Поттера, у которого предлагал погостить.       — Какая разница? — с каменным лицом ответила она.       Это лицо не предвещает ничего хорошего. Грейнджер не хочет, чтобы я и лисья морда устраивали склоки, мотивируя тем, что нам ещё работать вместе. Но вот сама, похоже, уже на грани, чтобы сорваться на него. Судить её за это я не могу.       — Если никакой разницы нет, так зачем ему оставаться тут?       — Я ещё здесь, если что.       И только Уизли открыл рот, чтобы мне ответить, как заговорил Поттер:       — Что ж, это понятно. Нотт хочет, чтобы ты снял Следящие чары, иначе из страны не выбраться.       Уизли, видимо, понял, что его приятель не позволит разгореться конфликту, а потому замолк, глядя строго перед собой.       — Им не выбраться, даже если я захочу помочь. Полномочий детектива у меня нет.       — Но ведь он об этом не знает. Пусть так и будет.       — А, понял… Так я приманка, да, Поттер?       — Кстати о твоём отстранении. Надеюсь, вы закончили со своим делом? Потому что ко мне сегодня приходил Картер. Он, мягко говоря, недоволен, что ты назначен консультантом. И тонко намекнул, что если ты ещё раз появишься в Министерстве до окончания дела, которое он расследует, то нас всех будут ждать последствия.       — А разве моя новая должность не на законных основаниях? — поддел я.       Хоть и прекрасно понимал: отдел внутренних расследований не подчинялся департаменту, и никто не может воспрепятствовать Картеру. Это одноразовый спасательный круг на крайний случай, и воспользоваться им более не получится. Грейнджер оказалась права. Не найдя никого в допросных, Картер не стал тратить время попусту, рыская по Министерству, а сразу пошёл жаловаться Поттеру. Вот же старый сукин сын. Если захочет, а он захочет, то может организовать нам неприятности. Они что-то вскользь упоминали на одном из собраний про плохие отношения с отделом из-за какой-то дамочки по имени Ева; фамилии я не запомнил. Но уяснил из того разговора, что она ненавидит копов, а Уизли и вовсе отозвался о ней как о стерве. Но насколько можно доверять его мнению? Если бы услыхал от него подобное в более мирное время, то решил бы, что эта Ева — прекрасный человек.       — Да, наслышан о его недовольстве. Столкнулся с ним после допроса. И да, мы закончили. Переживать не о чем, проблем тебе больше не доставлю.       — Вы закрыли дело… — Поттер прищёлкнул пальцами.       — Палмер, — подсказала Грейнджер. — Да, закрыли. Сегодня получили признательные показания от сотрудника музея, он и есть убийца. А ещё он расхищал библиотеку.       — Господи… Музей получит огласку, которой не обрадуется.       — А ещё мы почти закрыли дело об убийстве некой Аллин Солсбери, «висяк» от маглов шестилетней давности, — добавила Грейнджер, вскинув подбородок. — Скоро получим показания. Свидетельницу уже нашли, она ждёт допроса.       — И преступник пойман?       — Ага. — Я кивнул ему. — Только преступник тоже труп и фигурант другого убийства. В Кенте. И убил его другой парень из музея, начальник того, что виноват в смерти Палмер. Он обвинялся и в убийстве шестилетней давности, и в убийстве самой Палмер. А у вас как день прошёл?       Грейнджер усмехнулась их физиономиям, когда поставила перед каждым по дымящейся чашке.       — Чего? Опять музей? Кент? А при чём тут… — Поттер с недоверием поочерёдно на нас поглядел. — Ничего не понял.       — Убийство Палмер, Солсбери и убийство в Кенте связаны действующими лицами, — отмахнулась Грейнджер. — Запутанная и долгая история. Даже не пытайся прямо сейчас это понять. Так у вас есть новости?       — Да, но они тебя не порадуют. — Он принялся за чай. — Мы проверили карту. Тео якобы дома, а его мать в гостях у Гойлов. Свет в доме Ноттов горит только в одном окне с пяти вечера, но никакого движения не заметно. Это ни о чём не говорит, так что наблюдение пока продолжается. И… вряд ли в ближайшее время сможем продолжать наблюдение у карты. Сегодня один из мракоборцев, не самых надёжных, начал задавать Рону вопросы.       — Чёрт… — простонала Грейнджер, опуская на стул между мной и Поттером. — Что он спрашивал? Совсем без шансов? Кто он такой?       — Бреннан Дойл, — процедил Уизли. — Ты его знаешь, Гермиона. Говорят, его взяли в мракоборцы только из-за близкого знакомства его отца с начальником департамента. И до сих пор не уволили поэтому же.       — Это который наложил на арестованного Коньюнктивитус из-за того, что тот назвал его «министерским отсосником»?       — Точно, — мрачно ответил ей Уизли. — Он спросил, какое дело я веду, раз ошиваюсь у карты. Видите ли, интересно ему. Я сказал, чтобы он катился к чёрту. Надо было придумать что-то получше, знаю. Но в любом случае он может кому-нибудь что-нибудь ляпнуть. Отцу, например. С него станется. Нам слухи не нужны, а он тот ещё жук. Я думаю, что он…       — С этим понятно, но сейчас не подходящее время обсуждать всяких отсосников, — перебил я. Уизли закатил глаза, но продолжать не стал, как и огрызаться в ответ. — Вернёмся к Следящим чарам. Вы искали возможность их снятия каким-нибудь другим способом?       — Что ты имеешь в виду? — Поттер насторожился. — Как ты себе это представляешь?       — Если бы я знал, какого хрена бы спрашивал?       — Это же чары, — подавшись вперёд, твёрдо сказал он. — Их можно наложить и снять одним способом: палочкой. В данном случае, палочкой сотрудника департамента. Чтоб ты знал, карта в штабе и чары, которые накладывает уполномоченный сотрудник, связаны между собой. Это простая схема, здесь не может быть никаких «вдруг». Зачем бы ты понадобился Нотту, как не для этого? Если бы он сам мог снять чары…       — Чары можно обмануть, чем выиграть время, — вставил Уизли. Он с сомнением глянул на меня, но продолжил, обращаясь к Поттеру и Грейнджер: — Тот же дом на Гриммо. Мы могли там колдовать, когда были несовершеннолетними, и Министерство ни за что не прознало бы об этом. Заклинание Надзора внутри дома не имеет силы. А то время, когда мы скрывались от Пожирателей? Там не действовало даже заклинание Табу. Дом твоих родителей, Гарри. И дома людей из Ордена. Из-за Фиделиуса и ещё кучи заклинаний никто не смог бы найти эти дома, даже если бы рядом прошёл. Кто сказал, что и на Следящие чары это не распространяется?       Надо же. Первая дельная идея, которую он озвучил.       — И к чему ты это? — устало спросил Поттер.       — Если Астория Гринграсс и правда помогает Нотту, то она могла заколдовать какой-то дом, чтобы там устроить убежище. В том же Паддингтоне.       — Ладно, — согласился он. — Астория в деле, и его укрытие окружено этим заклинанием. Может, он колдует внутри него, не привлекая внимания Министерства. И ещё миллион этих «может». И что нам это даёт? Мы не знаем, где оно, а Нотт не пропадает с карты. Вот в чём вопрос, если уж на то пошло, Рон: не где он прячется, а как ему удаётся быть на виду и не подставляться.       — Или ты думаешь, что Нотту постоянно везло? — невесело ухмыльнулась Грейнджер. — Что мы обращали внимание на карту только тогда, когда он был вне поля этих чар? Или полагаешь, что он в состоянии находиться в двух местах одновременно? Уж прости, но я не знаю такого заклинания, которое позволяет человеку раздвоиться. И чтобы он при этом оставался живым и в состоянии действовать.       — А ты не задумываешься, Гермиона, что есть вещи, которых ты можешь не знать? — на удивление сдержанно спросил Уизли.       Она промолчала, только уголок губы дёрнулся. Поттер же потёр лоб и поочерёдно посмотрел на всех нас.       — Не знаю насчёт раздвоиться, но если такое заклинание и есть, вряд ли его можно найти в библиотечной книжке. Первое — я не хочу тратить время на догадки, второе — наблюдать за картой теперь не получится. Посмотрим, что даст наблюдение за домом. Хоть Кингсли согласен на всё, что мы посчитаем нужным сделать, надо помнить, что он поставил условие: не поднимать шума.       — Кстати об этом разговоре с министром, — сказал я. — Ты сегодня говорил со Стюартом. И про Форда в том числе. Это правда?       — Что правда? — немедленно оживилась Грейнджер.       — Что он может выйти из всей этой ситуации сухим и чистеньким.       — И от него же наверняка знаешь, что это не моё решение. Но независимо от того, как обернётся дело, Форд больше не будет работать в департаменте. Официально это будет увольнение по собственному желанию, — помолчав, он добавил: — По поводу его племянницы ничего не могу сказать точно.       «Будем отталкиваться от того, насколько велика её вина», — так он сказал Стюарту.       — Закрытые заседания. Разумеется.       — Ладно, держите в курсе, если что-то ещё произойдёт.       Поттер засобирался, поглядев на часы. Очевидно, он не хочет говорить о решении министра, потому что тоже, хотя бы отчасти, с ним не согласен. Повинуясь этой фразе, поднялся и Уизли. Грейнджер, простоявшая всё это время у кухонного ящика, кивнула:       — Вы тоже.       — И да, Малфой, — сказал Поттер, — по поводу твоей ситуации. Ты и правда можешь пока пожить у нас с Джинни, места много. Думаю, кровать и отдельная комната будет поудобнее дивана здесь. Неизвестно, насколько это затянется. И нельзя забывать про журналистов. Будет не очень удобно, если вдруг в газетах появятся новости, что ты поселился у Гермионы. Джинни завтра будет дома, у неё пока пауза в тренировках, так что приходи.       Мы пожали руки. Он вышел в коридор, за ним последовала и Грейнджер. А вот Уизли остался. Я вздохнул. Ну конечно, как он может уйти молча.       — Мне надо только пару слов сказать Малфою, — обратился он к Грейнджер, которая, заметив заминку, замерла на пороге.       — Рон, я думаю, не стоит.       — Если что, я буду кричать. Иди, Грейнджер.       Она не улыбнулась. Помявшись немного, всё-таки оставила нас наедине.       — Я хочу тебя кое о чём попросить, — сразу приступил к делу Уизли и сунул руки в карманы куртки; меня не покидало чувство, что он сжал их в кулаки, будто сдерживая себя. — Ты можешь быть каким угодно козлом, но я знаю, что ты не идиот и осознаёшь опасность. Я бы предпочёл, чтобы тебя тут не было. Похоже, ты под прицелом у Нотта, и мы не можем быть уверены, что он сюда не заявится. Так что будь начеку. Если с Гермионой что-то случится по твоей вине, я тебя убью. Ясно?       — Кристально. А теперь мы должны пожать друг другу руки и с серьёзными лицами пообещать, что сделаем всё ради неё?       — Не можешь даже ненадолго клоунаду прекратить? — процедил он и глянул на прикрытую дверь. Из коридора доносились голоса Поттера и Грейнджер.       — Тебе смешно?       — Твоя просьба... Да, это действительно смешно. Без твоих слов, разумеется, я бы сбежал, чуть только запахло бы жареным. Как предусмотрительно. Полегчало?       — Просто хотел предупредить тебя. Я беспокоюсь о ней, а на тебя мне плевать. Ты хоть подумал, на что её подписываешь, когда притащился сюда?       — Унижать её при всех и называть малфоевской подстилкой — это тоже форма беспокойства? — негромко, чтобы не услышали в коридоре, спросил я. — Она в большей безопасности со мной, чем с тобой. Во всяком случае, душевной. А с остальным разберёмся, если понадобится. Не сомневайся.       Ни единый мускул не дёрнулся на его лице при этих словах. Он развернулся, намереваясь уйти. Даже успел сделать пару шагов к двери, но остановился и снова повернулся.       — Это она рассказала?       — В отличие от тебя, она не имеет привычки позорить друзей. Я всего лишь подслушал твой разговор с сестрой, насколько ты можешь помнить.       — Конечно. — Углы его рта поползли вниз. Отвращение, вот о чём говорит его гримаса. — Подслушал. Я помню. А знаешь, мне плевать, что ты обо мне думаешь. Да, иногда мы ссоримся, но тебя это не касается. — Уизли сделал шаг навстречу, и только усилием воли я остался на месте. — Что бы между нами ни было… Это не твоё дело. Кто ты такой? Как по мне, так просто падальщик. Хватит, Малфой. Я не идиот. Что бы ты ни задумал, я этого не допущу, и никто из нас не допустит. Можешь сколько угодно фантазировать, но твоей она не будет.       Выдав эту тираду, он снова повернулся к двери, полагая, что сказать мне будет нечего.       — А кто тебе сказал, что я хочу, чтобы она была моей?       — Неужели? — не поворачиваясь, спросил он. — А чего тогда?       И снова это мерзкое «неужели» зажужжало над ухом. Я помню каждый наш с Грейнджер разговор, каждое слово и каждое признание, сделанное ею в момент наивысшего доверия. И знаю, как мучают её благие намерения друзей. Знаю, как беспокоит, что она не испытывает к Уизли того, что испытывает к ней он. Как разрывает эта его неспособность принять её такой, какая она есть, со всеми чувствами, которые может дать. Твоей она не будет — в этой формулировке, в самом образе мысли и есть суть их отношений, какими бы он их ни видел.       — Собери уже мозги в кучу, Уизли. Что это значит? То, чего я хочу, тебя не касается. И я бы не стал заявлять о желании владеть кем-то. Вот в чём между нами разница, хотя ты вряд ли способен её понять.       Я хочу, чтобы она была со мной — осталось лишь в мыслях.       Не оборачиваясь, Уизли вышел из кухни. Я немного помешкал и только потом последовал за ним. Но остановился на пороге, застав невероятную сцену: он что-то говорил Грейнджер и улыбался, рыжий сукин сын, а потом обнял её. Она вяло улыбнулась в ответ и деликатно похлопала его по спине. Повернув голову и заметив меня, всё так же мягко отстранилась.       Распрощавшись с ними и захлопнув входную дверь, Грейнджер привалилась к ней спиной и потёрла щёки.       — Что он хотел?       — Попросил быть начеку. Не знаю даже, что делал бы без советов твоих друзей.       Её волосы растрепались, будто по ним прошёл разряд тока. Она промолчала, на краткий миг поджав губы. Я ощутил касание, её пальцы переплелись с моим. Она погладила мою руку, но тут же отступила назад и посмотрела на лестницу. Сразу стало понятно, в чём дело, хотя шагов я не услышал. И подумал: как сильно это вошло в привычку, отшатываться друг от друга, едва только раздастся посторонний шум. Надоело.       — Они ушли? — спросила Кэти, спустившись и оглядевшись. — Я слышала, как дверь закрылась. Можно мне чай? У тебя тут холодно, просто жуть.       — Да, конечно. Малфой, справишься с этим? Я пока постелю тебе на диване. Только часам к двум ночи обе поднялись наверх. Большую часть времени они посвятили прерванному разговору о завтрашнем походе в Министерство. Кэти то и дело поглядывала на меня. Может, ждала каких-то слов. Поддержки? Напутствия? Но в голове было пусто.       В темноте гостиной полная тишина в доме казалась звенящей, но звон, конечно, только в моей голове. Интересно, как там Морган? Тоже до сих пор не оправился? Может, ещё мучается непониманием, куда пропали несколько часов из его жизни. Задремал — так себе оправдание для человека, который привык рыскать в поисках истины, особенно когда дело касается необъяснимых событий. И этого его «до связи» во время последнего разговора. Я знал его несколько часов, но не сомневался, что он не оставит это просто так.       Спать не хочется, хоть и стоит попробовать заснуть. Кэти выразила желание побывать напоследок в Лютном, чтобы попрощаться с братом и Люси; предстоит быть на ногах с самого утра. Но как, если предчувствие, ожидание бури жужжит в мозгу набившей оскомину песенкой? Паранойя усиливается, и я ничего не могу с ней поделать. Да ещё и Уизли со своей просьбой только раззадорил её.       «Приветик, Драко. Ты ведь знаешь, что мы встретимся снова одним светлым днём?»       Тео порадовался бы, узнав, как подействовал его подарочек. Я старался держаться за мысль, что на дом Грейнджер наложены антитрансгрессионные чары и никто не может ворваться сюда при помощи магии. И думая об этом, понял как никогда чётко: если ей будет грозить опасность, если возникнет хоть малейший повод, не задумаюсь ни на секунду перед тем, как испачкать руки — во всех смыслах, которые можно вложить в эту фразу. Вот что на самом деле важно.       Откинув одеяло, одевшись — в доме и правда прохладно, — вернулся на кухню и снова зажёг маленькую лампу у плиты. Я знаю, что в холодильнике есть пиво. Наверное, это не очень вежливо, лазить по чужим холодильникам, но кого это сейчас волнует? Волнует совсем другое. Единожды ощутив себя перед врагом как на ладони, сложно отделаться от ощущения взгляда на затылке. Прохожие, только переехавшие соседи, коллеги — все эти фоновые детали вдруг становятся чёткими и резкими. Куда смотреть, чтобы увидеть опасность? Опасность — она повсюду, и присказка наставников из мракоборческого центра о том, что никому нельзя доверять, видится теперь не такой уж и смешной.       Тишина и одиночество — самые лучшие друзья человека, которому жизненно необходимо обдумать мысль и сделать выводы. Никакой паники, никакого потворства тревоге и паранойе.       «Значит, постарается выманить».       Прав Поттер и в другом — стоит быть готовыми к такому повороту. И я не могу придумать иного способа выманить, чем попытка спровоцировать судьбой Нэнси. Её жизнью. И я соглашусь на его условия, на встречу, которую он обещал. Безусловно, это будет ловушка, из которой не так просто выбраться. Или так: не выбраться, пока он не добьётся желаемого. А он не добьётся. Незнание — худший расклад, но я знаю, и это преимущество.       Возможно, что он выманил и Тейлора. И с каким концом? В этом и проблема. Когда Тео поймёт, что я не в состоянии выполнить его просьбу, как поступит? Никто не может быть самоуверен настолько, чтобы не предполагать провала. Судя по действиям Нотта, он окончательно чокнулся. Может ли он в какой-то момент посчитать, что ему нечего терять? К этому тоже стоит быть готовым.       И напоследок — слова Уизли: чары можно обмануть. Сейчас я готов поверить во что угодно. Даже в то, что Тео каким-то образом сумел раздвоиться и остаться при этом в живых.       Разум будто окутал вакуум. Жуткий, иррациональный — на пустой кухне опасность не поджидает, — но такой же реальный, как холодный плиточный пол под ногами. Вакуум, остающийся после исчезнувших и мёртвых. Вакуум, остающийся, когда отброшены все «если» и «может быть».       В доме было очень тихо, и казалось, я различил тихие шаги в коридоре. Могло лишь послышаться, всего-то галлюцинации из-за потери слуха; именно они, а не подкрадывающаяся смерть. Когда в приоткрытую дверь заглянула Кэти, мысль об этом показалась просто смешной. Какая, к чёрту, смерть? Нет. Умирать я не собираюсь. Увидев меня, Кэти шагнула внутрь и плотно заперла за собой дверь. В руках она держала какую-то ношу, завернутую в газетные листы.       — Ты почему не спишь?       — У меня тот же вопрос. — Она метнула взгляд на бутылку пива. — А ещё есть?       Я кивнул в сторону холодильника, и пока Кэти, не отпуская своей поклажи, доставала пиво, представил сцену: вот сейчас на пороге покажется заспанная Грейнджер и увидит, как два гостя сидят ночью на её кухне, как какие-то заговорщики, и пьют её пиво.       Кэти села напротив. Она положила свёрток на колени, будто стеснялась его и не хотела, чтобы кто-то видел.       — Мне надо с тобой поговорить. — Она сделала глоток пива. Голос дрогнул, и я напрягся. — Хотела сказать раньше, но не успела. Раз уж я завтра уезжаю, то мне нужно кое-что тебе отдать. Но перед этим хочу попросить не беситься слишком сильно, потому что знаю, что тебя это взбесит. Но у меня рука не поднялась выбросить.       — Не тяни, что там у тебя?       — Сначала пообещай, что не будешь злиться!       — Хорошо, обещаю.       Внезапно я ощутил интерес. Хоть какое-то иное чувство, кроме уныния.       Кэти отпила из бутылки. Рука её немного подрагивала. И только после этого она положила на стол передо мной завёрнутое в газетные листы нечто. Если судить по форме — книга. Но, подвинув к себе свёрток, обнаружил, что он слишком лёгкий.       — И что это?       — Открой и посмотри.       Она чуть отъехала на стуле, словно желая физически отодвинуться от предстоящей сцены, сжав бутылку в руках.       — Только помни, что обещал.       Когда в свете лампы над столешницей, таком беспощадно белом, не умеющим хранить секреты, показался кусочек желтоватого пергамента, измазанного чёрным, всё сразу встало на свои места. Ещё не развернув листы полностью, я понял, что это, и сердце ухнуло вниз. Потянуло запахом горелой бумаги. Просто невероятно. Она хранила их? Читала ли то, что там написано? Даже я понятия не имею, каково содержание этих писем, потому как никогда их не открывал, хоть и хранил каждое. Зачем? И сам не знаю. И всё время после побега из Лютного полагал, что от них осталась горстка пепла.       — Я их сжёг перед тем, как уйти.       Голос показался чужим. Как и сердце, беспощадно терзающее грудь — словно не моё, словно принадлежит чужому телу. Я отставил бутылку и полностью снял обёртку. На одном из газетных листов мелькнула реклама магазина мадам Малкин: «Мантии на все случаи жизни!» Вот бы сейчас мантию-невидимку, чтобы укрыться от немого укора непочатых конвертов. От острого, но осторожного взгляда Кэти. От себя самого.       — Знаю. С чуть ли не половиной Лютного.       — Что?       Кэти будто уменьшилась, так сильно втянула голову в плечи.       — Ты сжёг их и чуть не устроил пожар. Еле потушить успели, иначе точно половина переулка сгорела бы. Я вытащила то, что не успело сгореть, но рука не поднялась выбросить. Всё-таки они твои. Я их не читала. Не думай, что снова полезла не в своё дело. Просто решила… Столько времени прошло. Может, сейчас ты захочешь их прочесть.       Она опустила взгляд, как провинившаяся. Открыла рот, но передумала говорить. Кэти не знала, от кого приходили письма, никто не знал, и сейчас будто хотела задать этот вопрос.       В стопке оказалось пять писем, хотя раньше их количество исчислялось десятками. Конверты из желтоватого пергамента, местами покрытые сажей, а местами склеенные расплавленным воском. Когда-то здесь были оттиски личной печати Нарциссы Малфой. Подумать только, мать и правда её сохранила, забрала с собой в Прагу. Первая буква имени накладывалась на букву «М», сплетаясь со стилизованными цветами нарциссов. Теперь отпечатанные в воске монограммы превратились в затверделые бледно-алые кляксы, покрытые тонкой паутиной трещин. Когда они были целыми и невредимыми, то выглядели ещё большей издёвкой, чем сами письма. Как и тогда, сейчас это поразило несуразной помпезностью до глубины души. Я представил, как она тщательно выводит пером буквы, сидя где-нибудь возле камина, и как никогда ощутил тяжесть прожитых лет.       Жизнь раскололась на две половины. «До» были мэнор, школа, мать с отцом, чтения возле камина, приёмы, светские разговоры, смех родителей, когда они оставались наедине. Тёмный Лорд. Война. Много хорошего, но и всё самое мрачное, самое жестокое и отвратительное, через что пришлось пройти. «После» — напарник-магл, ставший другом, отдел и работа, давшие цель в жизни. Грейнджер, чуть ли ни единственное, что способно мрак перебить. А теперь две параллельные вселенные соединились, хотя и не должны были ни при каких обстоятельствах. Мать снова пытается достучаться из прошлого, вернуть обратно, туда, куда возвращаться не хочется. — Драко… Ты не сердишься?       Голос Кэти, долетевший словно через толщу воды, прозвучал до скрежета зубов высоко.       — Не злюсь, — ответил я совершенно равнодушно, хотя вспыхнувший внутри пожар ошпарил щёки. Десять баллов Слизерину за искусное владение собой.       Кэти посуровела, глядя на письма. Что-то в них тревожит её. Но она промолчала, а спрашивать я не стал. И без того достаточно.       — Тогда я пойду спать, — сказала она неуверенно, будто ещё боясь нарваться на жёсткую реплику.       Не дожидаясь ответа и прихватив с собой бутылку, Кэти выскользнула в темноту коридора. Отстранённо я подумал, что Грейнджер могла услышать её шаги, если и ей не спалось. Наверное, так и было. Она объявилась на кухне минут через десять после ухода Кэти, когда я собирался пойти в гостиную. Кутаясь в халат, встрёпанная, Грейнджер оглядела меня, сидящего за столом. Прятать письма нет смысла, да и некуда.       — Ты почему ещё не спишь? — Она подошла к столу, крепко прижимая руки к телу, словно не могла согреться. — Что это?       — Прощальный подарок от Кэти. — Прежнее равнодушие никуда не делось. Ещё десять очков Слизерину. — Конверты?       — Да. — И, сделав последний глоток пива, добавил: — Это письма от матери, которые приходили в то время, пока я жил в Лютном. Нет, я их не читал. Ни одного. И не знаю, что там написано. Я собрал их все в одну кучу и поджёг, а потом сразу ушёл. Кэти вытащила уцелевшие и сохранила. Она решила, что после всех этих лет мне будет интересно узнать, что там. Нет, мне до сих пор неинтересно.       Выслушав монолог, Грейнджер опустилась на стул.       — Твоего первого «да» было достаточно. Что ты хочешь с ними сделать? Выбросить?       — Закончить дело. Раз уж ты тут не колдуешь, спички хоть имеются?       — Ты хочешь поджечь их на моей кухне? — Она смущённо улыбнулась. Может, хотела подбодрить. — Можно сделать это на заднем дворе.       — Спасибо.       — Тогда подожди, я накину что-нибудь потеплее.       Сказав это, она тут же вышла. Я понял, что совсем не против, чтобы в этот момент она была рядом. Грейнджер вернулась быстро, я только успел одеться. Она собрала волосы в хвост, напоминающий пушистый беличий, надела джинсы, ботинки и куртку. Мы вышли на ночной холод, в темноту заднего двора. Свет фонарей со стороны дороги добирался сюда едва-едва.       Она вытащила из стоящего рядом с дверью пластмассового ведра садовую лопатку. Откуда ей взяться? Незаметно, что она интересуется садоводством. А вот мать любила заниматься цветами, так, по мелочи, в основном это была обязанность домовиков. Зря пачкать руки, как говорил отец про это безобидное занятие. Когда его посадили в Азкабан, попрекать мать в глупой любви к горшкам с землёй стало некому, и она перестала ходить в сад. Будто все эти годы именно его упрёки были причиной её интереса.       Грейнджер прошагала к забору с левой стороны и присела, чтобы вырыть ямку.       — Чтобы огонь дальше не пошёл, — объяснила она будто бы со знанием дела.       Это насмешило. Словно мы выбрались в лес и собирались теперь разжигать костёр. У маглов это называлось «пойти в поход». Стюарт сильно удивился, что в нашей семье такое никогда не практиковали. Они же часто выбирались на природу. Ели сосиски, поджаренные на огне, собирали сухие ветки, чтобы поддерживать огонь как можно дольше, бегали по лесу с сестрой. Когда темнело, жарили на огне зефир, пока отец играл на гитаре, а мать пела. А потом они спали в палатках. Стюарт уверял, что сон на природе — самый крепкий. Мой же опыт сна на свежем воздухе ограничивался одним эпизодом: однажды я так напился, прячась от матери в полузаброшенном саду мэнора, что уснул на клумбе с её любимыми розами, которые старательно поддерживали оставшиеся домовики. Ни утром после той ночи, ни сейчас я не могу утверждать, что клумба была выбрана случайно.       Наверное, Грейнджер со своими родителями-маглами тоже ходила в походы. Может, они тоже пели? Я представил лицо отца, если бы предложил ему пойти в лес, где следовало спать чуть ли не на голой земле и есть приготовленное на костре. Да его бы удар хватил от такого дикарства.       Я попытался отобрать у Грейнджер лопатку, присев рядом на корточки, но она не позволила этого сделать.       — Я хочу помочь, — безапелляционно заявила она, отведя руку, а когда я сдался, то продолжила с усердием копать ямку.       Я улыбнулся её серьёзности, неотрывно глядя на слабо освещённый профиль. Грейнджер хмурилась, полностью поглощённая делом. Она не стала расспрашивать. Это было одним из лучших её качеств, как и то, что умела вовремя промолчать. Будто чуяла, что и когда следует сказать и сделать — по крайней мере, в большинстве случаев. Но ведь и правда, порой кажется, что она читает мысли. Словно между нами действительно есть связь. И чем дальше, тем она становится более ощутимой и видимой особенным внутренним взором. Невероятная ценность найти кого-то, кто понимает настолько, что иногда даже не нуждается в словах. Со своими прелестями и недостатками, которые удивительным образом нивелируют друг друга. Так и должно быть, я чувствую это. Может, поэтому она так сильно нравится мне.       Трава, ещё зелёная, но вялая и примятая, оказалась на ощупь сухой. Не раздумывая, я сел на землю, скрестив ноги, положив письма рядом. Грейнджер скоро закончила возиться с ямкой, и я незамедлительно бросил туда конверты. Они словно засветились на фоне чёрной земли. Она достала из кармана спички и передала их мне.       — Надеюсь, соседи не вызовут пожарных, если вдруг увидят дым, — без всякого беспокойства заметила она, отбросив со лба волосы, вылезшие из причёски.       — Время видела? Все нормальные люди давным-давно спят.       — Кроме нас, вздумавших развести огонь на заднем дворе.       А может, мы и правда ненормальные. Тоже сев на землю рядом со мной, она прижала к груди колени.       — Тебе не стоит сидеть на холодной земле. Заболеешь. Давай дам куртку.       — Ты тоже сидишь на земле и тоже можешь заболеть, — отмахнулась она, как от назойливой мухи.       — Я просто не хочу, чтобы ты отморозила задницу.       — Наши задницы сейчас в одинаковом положении, — парировала она, склонив голову. — Перестань и оставь свою куртку в покое.       Усмехнувшись этому краткому спору, я зажёг спичку и бросил на конверты. Она несколько секунд тлела, а потом наконец загорелся самый верхний конверт. Через пару минут огонь занялся во всю силу и быстро захватывал остальные. Задувавший ветер склонял пламя из стороны в сторону, остужал разгорячённые щёки, трепал убранные в хвост волосы Грейнджер. Наблюдая за огнём, она опустила голову мне на плечо, и теперь мы оба молча смотрели на быстро чернеющие письма, написанные несколько лет назад моей матерью. Для чего? Теперь этого уже не узнать. На мгновение, лишь на пару секунд я пожалел о сделанном. Но это чувство быстро ушло, словно и его поглотил огонь.       Сидеть на земле неудобно, но мне не хочется вставать. Чувствовалось удивительное единение с окружающим миром. Прошлое — прошлому. Гори всё к чёртовой матери. Я прикрыл глаза, вдыхая запах жжёной бумаги, казавшийся в это миг невероятно приятным. Тепло сидящей рядом Грейнджер будто проникло под кожу, в самое сердце. Вроде как единомышленница.       «Очень точное слово», — ответила тогда Грейнджер, и я попросил, если вдруг такая найдётся, передать этой фантастической даме мой номер телефона. Но это не требуется. У меня уже есть её номер, и она записана как «Ведьма». Не моя, а со мной, именно так, и никогда иначе. Дурацкое «люблю» — никогда это слово не будет способно вобрать в себя то, что я чувствую к Гермионе Грейнджер сейчас, и никакое другое тоже. Но иного, которое бы считалось наивысшей точкой принятия, я не знаю.       — Драко, — взволнованно произнесла Грейнджер, резко схватив меня за запястье.       Открыв глаза, я увидел странную картину: из огня, от почти сгоревших конвертов, вдруг заколосились тонкие белёсые струйки дыма. Понадобилось несколько секунд, чтобы понять: то вовсе не простой дым, а выписанные им расплывчатые строки, которые вытягиваются друг за другом в небо, как по цепочке, где исчезают в темноте. Можно прочитать отдельные слова и фразы, но не все, их слишком быстро смазывает ветер. Вот слово «сынок» взвилось вверх, словно его вытянули за леску, как рыбёшку из воды. За ним — «ответственность». Взгляд только и успевал выцеплять: «Драко», «люблю», «семья», «отец хотел бы…», «целую», «надеюсь на…», «почему ты…», «в порядке».       Я повернулся к Грейнджер. Она неотрывно следила за струйками предложений, а они всё текли и текли, молочные белые на фоне тёмного неба.       — Какая необычная магия, — сказала она и перевела взгляд на меня.       Мы сидим так близко, что я могу увидеть в её глазах отражение своего лица в оранжевых от огня бликах. Она чуть сильнее сжала запястье.       — Мать горазда на такие штучки. Наверное, понимала, что я не стану читать её писем. И что захочу избавиться от них.       Но умолчал о другом: она добилась, чего хотела. Привлекла внимание. Но эта последняя попытка достучаться возымела не тот эффект, на который мать могла рассчитывать. Ветер будто чувствовал мою злость, и его порывы стали жёстче, как пощёчины. Может, мать могла полагать, что провела меня — настолько хорошо знала, что рассчитала и такой вариант. Всё-таки смогла вложить в голову, пусть и частично, свои слова. В этом вся чёртова сущность Нарциссы Малфой. Всегда и всё под контролем, никаких компромиссов и полумер. Какое ей дело до чьих-то желаний, даже если этот кто-то — её сын? Какое ей дело до чьего-то мнения, если только её может быть единственно верным? Не оставила даже такой малости, возможности принять решение самому: читать или нет жалкие письма. Даже в такой ситуации не проявила и крохи уважения. Она поступила точно так же и в прошлый раз. Я отказался уезжать из Лондона, но мать не переменила планов. Даже не спросила причины.       Магия закончила свою работу, и дымные слова перестали быть читаемыми, а огонь становился всё меньше и меньше. Скоро от него останутся один лишь искры, но никто из нас и не подумал даже пошевелиться. Остатки пламени больше не освещали наших лиц, только едва-едва касались земляных стен вырытой ямы. Могилы, подумалось мне.       Лицо Грейнджер окутывали тени, только в зрачках можно было различить слабенький отсвет фонарей.       — Я думаю о словах Поттера. О том, что меня постараются выманить.       — Заманить в ловушку. — Её голос прозвучал твёрдо. — Этого не случится. Я не позволю Гарри использовать живого человека как приманку.       — Я с ним согласен.       — Это ты сейчас так шутишь?       — Нет, я серьёзно.       — Сознательно пойдёшь в западню? — Она отстранилась. — Ты не боишься, что он…       — Боюсь. От этого психа можно ждать чего угодно. Тем более, я не в состоянии дать ему желаемое. Но мой страх не имеет никакого значения. Это должно закончиться. Я не хочу, чтобы ещё кто-то умер.       — А разве в категорию «кто-то» ты сам не попадаешь? — резко сказала она и вскочила. — Это звучит как откровения самоубийцы! Ты не думаешь, что и сам можешь умереть?       — Эй, ты чего? — Я тоже быстро поднялся и обнял её за плечи, прижав к себе. — Я про то, что нам нужен хитрый план. Ну или вообще… любой план. Ты просто спятила, если решила, что я действительно собрался жертвовать собой. У нас же есть Поттер, это в его стиле, а я ещё для себя пожить хочу.       Эта попытка успокоить с треском провалилась. Она была так встревожена, что даже стало приятно. Кто мог подумать, что Грейнджер когда-нибудь будет так сильно обеспокоена моей жизнью. Вернее, её наличием.       Она опустила голову мне на плечо и тоже обняла, вцепившись так крепко, будто я уже на смертном одре.       — Ах, ну да, конечно. Извини, что вдруг такое про тебя подумала, — глухо пробормотала она и подняла голову. — Слизеринец однажды, слизеринец навсегда.       Я коснулся кончиком носа её щеки, не решившись на большее. Грейнджер стояла спиной к дому и не могла видеть, что занавески на втором этаже задвигались. Наверное, это окно гостевой спальни. Почему-то я не подумал об этом, и она тоже. Но какая теперь к чёрту разница.       — И почему это звучит как лозунг? Хотя, нет. Как тост. Забини понравится.       — Ни черта не смешно, Драко.       — Прости. — Я бросил взгляд на догоревшие конверты. Огонь уже полностью угас. — Пойдём в дом. Хватит на сегодня потрясений.

*

      Утром первым делом набрал Стюарту, чтобы рассказать о вчерашнем визите Поттера и Уизли. Хотя часы показывали семь утра, напарник был сонным и долго не мог влиться в колею беседы. Сегодня ему предстоит множество дел, и мне действительно жаль что не могу помочь.       — Спал плохо, — пожаловался он.       Я его понимал, потому что и сам спал урывками. Во снах то и дело всплывали дымные строки и ухмыляющееся лицо Нотта, который говорил что-то в духе «нам нет здесь места» и всё спрашивал: «Одна из наших?» Это утро вообще выдалось суматошным и странным. Появление в доме третьего человека растянуло сборы, и душ мне удалось принять только к началу восьмого. Ко всему прочему, атмосфера в доме стала напряжённой. Пока Грейнджер была наверху, я занимался кофе, а Кэти сидела за столом и молчала, глядя в пол. С час назад, пожелав ей доброго утра, получил в ответ: «У кого?» Причина такого поведения ясна. Чтобы не распалять пожар, я делал вид, что не замечаю ни кислой мины, ни дурного расположения духа.       — Хорошо, Миллер, там и встретимся. Да, конечно, с Элисон тоже сегодня закончим, — донеслось из коридора, и на пороге появилась Грейнджер.       Она уже оделась для работы. Подхватив чашку с кофе, оставленную для неё на столе, она сбросила звонок, сунула телефон в карман брюк и сказала:       — Господи, надеюсь, с Джиной пройдёт гладко. Я переживаю за неё.       Она перевела взгляд на Кэти, которая делала вид, что Грейнджер здесь нет.       — Как настроение? — дружелюбно спросила она, но ответа не получила. Поджав губы, перевела взгляд на меня. Я еле приметно покачал головой.       — Вы со Стюартом договорились пересечься в Министерстве?       — Да, и отправимся сразу, как только Кэти благополучно отбудет с порталом, — скосив глаза на Кэти, Грейнджер отпила кофе и обратилась к ней: — Я буду ждать тебя в Министерстве у поста охраны.       — Просто блеск, — ответила та, по-прежнему ни на кого не глядя.       — Значит, проводишь её?       Вчера план действий был продуман досконально. Появляться в Министерстве мне теперь нельзя, чтобы не дать Картеру повода ещё раз прийти к Поттеру с претензиями. Поэтому решили, что на Грейнджер ляжет обязанность сопроводить Кэти на процедуру снятия Следящих чар и отправить её с порталом восвояси, после чего они со Стюартом отправятся к Джине. Проговаривать ещё раз не требуется, но я сказал:       — Разумеется. Как только Кэти попрощается со всеми, мы сразу трансгрессируем к Министерству.       До Косой аллеи добрались без всяких происшествий. Лавочки и магазинчики только открывались, прохожих можно пересчитать по пальцам. С трудом, но удалось приглушить навязчивую идею: а ведь здесь мы как на ладони, даже не затеряться в толпе. Утренний холод немного взбодрил, хотя не выветрил саднящее рёбра чувство собственной бесполезности, не принёс ответа на вопрос: куда себя теперь девать? Последние четыре года ежедневно заполнялись учёбой, а потом и работой. Порой не было и минуты, чтобы отдохнуть. Теперь же торопиться некуда. Некуда бежать от мыслей. От тревоги. От страха. А небо будто издевается. Бледно-голубое, безмятежное и чистое. Может, к обеду даже пригреет солнце.       Надев капюшоны и натянув их пониже на лица, мы с Кэти свернули в Лютный переулок. Впрочем, скрываться здесь не от кого; улица, по которой мы шли, оказалась пустынной, хотя ощущение, что кто-то может наблюдать из тёмного угла, никуда не делось. Гадкое, липкое чувство, давящее на позвоночник, заставляющее оборачиваться. Я покрепче сжал палочку и не убирал её до тех пор, пока мы не добрались до места. Первым делом Кэти решила заглянуть в «Виверну». Возле железной калитки у начала лестницы сидел, не шевелясь, какой-то тип в мантии с капюшоном. Из его обмякшей руки торчала пустая бутылка. Умер он или просто спит? Здесь можно встретить всякое.       Как только шагнули в полумрак бара, сразу почувствовался запах скисшего пива и сигарет. Посетителей, как я и ожидал, не было. Барменша, подперев щеку кулаком, дремала, облокотившись на стойку. Громкий радостный выкрик Кэти разбудил её, и Люси понадобилось секунд пять, чтобы понять, что происходит и кто перед ней. Мы прошли к бару, но я остановился немного поодаль, держа сумку Кэти. Пока она старалась подвести разговор к предстоящему отъезду и интересовалась последними новостями, Люси то и дело переводила на меня мрачный взгляд исподлобья. В последний раз, когда мы виделись, она сказала: «Нечего тебе здесь делать». И вот я снова тут, да не один, а притащил с собой Кэти, которой опасно даже думать о Лютном. Но когда разговор зашёл об учёбе и отъезде, она переменилась. Медленно откинув голову назад, Люси улыбнулась краешком рта.       — Выпить хочешь? — спросила она, обращаясь ко мне, когда Кэти закончила монолог.       — Сейчас половина десятого.       — Но ведь где-то уже вечер, — усмехнулась она, словно старой шутке, отточенной годами. Эдакое оправдание старого алкоголика, который так и не признал своего недуга.       — Нет, спасибо, — ответил я, а про себя подумал: я ещё не настолько отчаялся.       — У вас тут тихо?       — Нормально. По крайней мере, пока что, — сказала она, заваривая пакетик чая в кипятке. — Всё Флетчера небось ищешь? Не объявлялся он.        — Необходимость отпала.       — Сам нашёл ту девку?       Я кивнул. Мы пробыли в «Виверне» ещё минут пять, в течение которых они обнимались, прощаясь. Сыпались обещания «не теряться» и писать письма, клятвы, что эта встреча не последняя, но обе понимали — даже если учесть, что Кэти каким-то образом провалится и не поступит на магозоолога, то расставание предстоит долгое, подготовительные курсы продлятся до самого мая.       Наверное, их на самом деле связывают тёплые чувства друг к другу. Люси, обычно грубоватая, расчувствовалась. Когда они отстранились друг от друга, она украдкой смахнула скупые слёзы и посмотрела на меня, пока Кэти, вконец размякшая, вытирала лицо. Люси ничего не сказала, но взгляд и без слов говорил, что она благодарна за шанс для этой девчонки, которой годилась скорее в матери, чем в подруги. Я искренне не понимал, к чему эти долгие прощания. Лучше как пластырь — оторвать и не думать об этом. С братом она была более сдержанна, и тот будто не очень удивился, когда Кэти рассказала ему, что уезжает в другую страну. Но подумал, что здоровяк Арчи из тех людей, которые просто не умеют толково выражать мысли словами, предпочитая им действия. Он крепко обнял её, и на фоне его гигантской туши Кэти выглядела такой маленькой, словно прощались дочь и отец. Арчи погладил её по голове и что-то шепнул на ухо. Она улыбнулась сквозь слёзы и покивала.       Когда мы вышли на Косую аллею, Кэти окончательно раскисла и не могла перестать реветь, продолжая всхлипывать скорее по инерции, чем по собственному желанию. Успокоить её словами не получалось, она только ещё больше распалялась. Может, виноваты мои неловкие попытки достучаться до здравого смысла фразами типа «всё будет хорошо» и «ну не умирать же ты собралась». Взяв её под локоть, повёл в ближайшее кафе, чтобы она немного посидела и смогла взять себя в руки после чашки чая. Подтолкнув её внутрь, замешкался на пороге, услышав оклик. А обернувшись, увидел девчонку, ту самую, которую встретил у «Зверинца», когда ждал Кэти возле почты. Я об этом напрочь успел забыть.       — Когда вас ждать за покупкой? — спросила она, когда подошла. Потом махнула в сторону кучки таких же молоденьких девчонок, которые внимательно наблюдали за нами, будто бы я потребовал объяснения. — У меня сегодня выходной, но я предупредила тётушку, что за Живоглотом должны прийти.       — М-м... Да-да, но сейчас я занят.       Старик, появившийся сбоку, кашлянул, явно намекая, чтобы я ушёл с порога и дал ему пройти.       — Сегодня заберу. Спасибо за напоминание.       Девушка ещё раз улыбнулась и сказала:       — Надеюсь, вашей подруге Глотик понравится. Пусть она хорошо заботится о нём.       И, развернувшись, ушла в сторону хихикающих подружек. Они тут же двинулись в противоположную сторону аллеи. Их смех заполнил всю улицу.       Внутри кафе было пусто, если не считать одного посетителя, того самого старикашки, который протиснулся мимо минутами ранее. Кэти устроилась за самым дальним столиком возле окна. Поставив локти на стол, она держалась за голову, опустив её. Всхлипов больше не слышалось. Сделав заказ полусонному типу за стойкой, я подошёл к столику, но Кэти не отреагировала.       — Успокоилась?       Я поставил её сумку под стол. В ответ она только пожала плечами.       — Кто это? — тут Кэти подняла голову, сощурив покрасневшие глаза. — Девушка, с которой ты говорил.       — Продавщица из «Зверинца». Я купил у неё кота. Ещё вопросы?       — Зачем? У тебя уже…       Она примолкла. Официант поставил на стол перед нами две кружки и пирожное для Кэти. Когда он ушёл, то она, подвинув к себе чашку, закончила:       — У тебя уже есть кот.       — Съешь. — Я подвинул к ней тарелку с пирожным. — Пожалуйста. Говорят, это помогает.       Но она будто не услышала. — Ты действительно хочешь поговорить о том, зачем мне понадобился кот?       — Я видела, как вы обжимались во дворе, — выпалила она, даже не глянув на тарелку. — Ты говорил, что между вами ничего нет.       Я вздохнул в ответ на требовательный взгляд. Вот она, причина, из-за которой утром Кэти так разительно переменилась. Я проглотил чешущие язык фразы, вроде «между нами и так ничего нет».       — И ты полагаешь, что дело в ней? Это не так. Дело во мне и в тебе.       Кэти взяла вилку, поковыряла пирожное, подцепила маленький кусочек и отправила в рот. — Она красивая, — прожевав, сказала Кэти. — И умная. И денег у неё, наверное, дофига. Дом классный. И шмотки тоже. Героиня. Хорошая должность в Министерстве…       — Ты утверждала, что знаешь меня. Значит, по-твоему, меня могут привлечь дом, шмотки и статус?       Кэти подцепила ещё кусочек пирожного.       — Нет, наверное… В смысле, нет. Конечно, нет. Ты её любишь?       Я в это время отпил кофе и чуть не подавился.       — Это сейчас откуда вылезло?       Кэти безрадостно хмыкнула.       — Я видела, как ты на неё смотришь.       — И как же?       — Будто… всё, что есть хорошего в этом мире, всё это в ней. На меня ты так никогда не смотрел.       Что на это ответить? Язык будто примёрз к нёбу. И стоит ли отвечать? Сердце, таранящее рёбра, подсказало, что следует промолчать. Но я сказал:       — Ты замечательная, Кэти. Ты красивая, умная, забавная. Добрая. Не сравнивай себя с другими. Ты — это ты.       — Но не для тебя.       Она посмотрела в окно. На его фоне отчётливо виднелись пылинки, летающие в воздухе. — По-моему, я уже доказал, что мне не плевать на тебя. Я действительно хочу, чтобы у тебя всё было хорошо, и всё обязательно будет. Но в твоей жизни могу остаться только как друг.       — Она странная и вообще мне не нравится, но… она тоже тебя любит, — сказала Кэти, отрывая взгляд от окна.       На глазах снова проступили слёзы. Губы дрогнули в улыбке, но такой болезненной. По коже пробежал холод.       — Даже вникать не буду, что там у вас случилось, но когда она ворвалась к тебе вчера, я… просто испугалась. Честное слово. Будто она готова убить любого, кто мог бы навредить тебе. К кому ещё врываться с таким лицом, как не к любимому человеку? Я тоже хочу, чтобы ты был счастлив, Драко. Просто жаль, что не со мной.       — Кэт…       — Не нужно ничего говорить, — отмахнулась она. — Хватит. Ты прав. У меня обязательно всё будет хорошо. Я постараюсь.       То недолгое время, пока были в кафе, мы не проронили и слова. Только оказавшись возле Министерства, поняв, видимо, что на этом мы прощаемся, она спросила, буду ли я писать ей. Или хотя бы отвечать, словно намекала на письма, которые передала вчера. А после того, как получила утвердительный ответ, обняла так крепко и неожиданно, что я чуть не выронил её сумку. Показалось даже, что хрустнул позвоночник.       — Ладно-ладно, прекрати. Иди, тебя уже заждались. И только не вздумай опять реветь.       Кэти быстро вытерла слёзы рукавом.       — Пока, Драко.       Она вскинула руку, помахав, когда старая телефонная будка уже двинулась вниз.