Ментальные белые крылья

      Сергей приехал спустя тридцать минут после сообщения. Попов успел извести себя разными мыслями, корил себя за то, что тому альфе, что доставал его, теперь придётся сидеть в «обезьяннике» примерно пятнадцать суток. И всё из-за кого? Из-за Арсения, который не может удержать свой нрав в узде и стать более спокойным и не распаляться по пустякам.       — Ну и чё у тебя случилось? — размешивая кофе, спрашивает Матвиенко.       — Я… — омега осекается и отворачивает голову в сторону окна. — Я, кажется, долбоеб.       — Ого! — наигранно удивляется альфа и роняет ложку из рук. — Ты материшься? О боги, я, кажется, умер и попал в ад! Арс и матерится, это восьмое чудо!       — Прекрати паясничать, Серёж, — вздыхает грустно Попов и опускает взгляд в чашку с чаем. — Я пытаюсь настроиться на разговор, а ты мне только мешаешь!       — Ладно, не буду, — говорит альфа и отпивает из своей кружки. — Я слушаю.       Арсений молчит, не зная, как рассказать о том, что произошло с ним. За все те тридцать минут, что Матвиенко добирался до него сквозь пробки, омега ни разу не подумал, что же ему говорить, какие слова подобрать. Вместо этого он, наворачивая круги по гостиной, думал о том шатене. А сейчас Серёжа уже здесь и ждет, пока Арсений начнет говорить, и идти на попятную уже поздно, остается только рассказать.       — Как ты уже догадался, я беременный, — тихо начинает омега, взяв со стола салфетку. — И чтобы ты понимал, растить ребенка я буду один.       — Это почему?       — Не перебивай меня, прошу, — вздыхает Попов, отрывая кусочек от салфетки. — Это очень сложно… я не могу.       — Да чего ты не можешь-то! Будто тебя изнасиловали, и ты залетел от того, кто тебя насиловал! — воскликнул Матвиенко, вскакивая со стула и возмущенно сопя. — Чё, блядь, у тебя случилось?       Омега застывает, резко разорвав многострадальную салфетку напополам из-за того, что его руки сильно вздрогнули, будто бы он получил разряд тока. Он смотрит на ошмётки, которые лежат на столе, а сам где-то далеко от всей этой ситуации в целом. Его будто одним рывком вышвыривает из реальности, с которой он только начал свыкаться. Матвиенко так же молчит, наблюдая, как голубые глаза Арса стекленеют, и в уголках глаз собираются слёзы.       Серёжа понять толком не может, что так задело Попова из его сказанных слов. Альфа пододвигает стул ближе к омеге и садится сбоку, обхватывая чужие, непривычно выпирающие плечи и прижимает к себе, зарываясь носом в чёрных волосах. Он чувствует, как всхлипывает Арсений, как его плечи подрагивают из-за немых всхлипов, чувствует, как в груди всё до боли сжимается в маленький комочек, как звезда, которая вот-вот взорвется сверхновой. У самого глаза начинают слезиться от понимания, что попал он в самую точку, задел за больную незажившую рану. Думал постебаться, а вышло оно всё не очень красиво, наверняка его дорогая омежка будет всем своим нежным сердцем ненавидеть Серёжу.       — Арс, пожалуйста, не плачь, — прикрыв глаза, он вдыхает легкий аромат цитрусового шампуня и собственный, лавандовый, запах омеги. — Я не хотел же. Я не знал, прости, прости меня, пожалуйста! — Матвиенко крепче прижимает такого хрупкого душой брюнета к себе.       Попов потихоньку успокаивался, приходил в себя, размазывая слёзы по лицу. С каждой секундой становилось стыдно, что он не смог сдержать слёз и рассказать всё альфе. Ему уже так осточертело корить себя за каждое неверно сказанное слово, за всё, что он делает плохо, хотя умом-то всё равно понимает, что это не настолько погано выходит. Могло выйти и намного хуже. Но вечно съедающие комплексы заставляют чувствовать себя последним подонком, который портит одним своим существованием всем жизнь.       — Извини, — окончательно успокоившись, шепчет омега, отстраняясь от Матвиенко. — не знаю, что…       — За что ты извиняешься? — задает вопрос альфа. — За то, что тебя изнасиловали? Или за то, что ты только что чуть не впал в истерику? — он смотрит в мутные от недавних слёз глаза и говорит это всё с упреком. — Когда ты уже поймёшь, что за каждый свой малейший проступок не обязательно просить прощения? Не нужно просить прощения за свои слезы, это часть тебя, Арс, — Сергей кладет руку на плечо Попова, чуть сжимая. — Пойми ты наконец, что не нужно грызть себя изнутри за каждую мелочь.       Арсений кивает на каждое слово альфы, ведь он всё это понимает, осознает, а сделать с собой ничего не может. Судорожно вздохнув, омега поднимается с места и достает из верхнего шкафчика стакан, набирает в него воду, тут же осушая стакан и наливая еще.       — Ты не думай, что после этого я тебя оставлю одного с ребенком, — тихо говорит Матвиенко, подойдя к шкафчику, что стоял на полу возле окна, где отец омеги всегда хранит коньяк. — Я буду помогать вам всем чем смогу, я ведь твой друг, — на последнем слове кареглазый передергивает плечами и достает початую бутылку алкоголя. — Только одна? А где остальные две?       — Были пущены на успокоение моей мягкой души, — отвечает Попов, ставя стакан на место.       Серёжа удивленно смотрит на Арсения несколько секунд, потом, хмыкнув, просит омегу достать ему бокал. У него просто в голове не укладывается, что случилось с его омегой. Тот никогда не выпивал, не матерился, всегда вел себя прилично, учил уроки, ходил в фитнес-зал, никогда не запускал себя и свою внешность. А сейчас перед альфой будто настоящий Арсений, с его глупыми загонами и комплексами, без маски порядочного двадцатилетнего омеги, без своих этих гребаных белых крыльев ангелочка и светящегося нимба над головой. И Матвиенко понял, что такой Попов нравится ему намного больше, хоть и на самом деле у того загоны были натянутыми за уши, будто он все себе надумывает. Альфе хотелось хорошенько встряхнуть Арсения и объяснить, что он чертов ангел, чистый, непорочный, с крыльями и нимбом, но уже настоящими. Поломанными, поцарапанными, изношенными, но настоящими, не фикция или иллюзия, а именно реальность, которая жестоко опрокидывает Попова с такой силой, что любой другой омега уже бы сдался, поднял белый флаг над своей головой, а брюнет встает, раз за разом, стоически принимая удары, живет назло судьбе и старается радоваться жизни.       Так они и сидели — Матвиенко, часто наливающий в бокал коньяк, и Арсений, который смотрел на друга и мечтал узнать, о чем тот думает. А Серёжа думал о многом, особенно часто он ловил себя на мысли, что если бы омега был бы с ним, пах его запахом, то этого бы не случилось вовсе. А если бы у них были еще и дети… На этом моменте Матвиенко выпивал залпом полный бокал с алкоголем янтарного цвета. Думал он и том, нужно ли предлагать Арсению заявить в полицию об изнасиловании. В итоге долгих споров с самим собой альфа решился.       — Арс, — уже порядком опьянев, начинает Матвиенко, и, дождавшись мыканья со стороны задумчивого омеги, продолжает, — ты же понимаешь… что нужно обратиться в полицию?       — Ты дурак? — резко спрашивает Попов, вставая на ноги. — Ты где живешь? — вспыхивает негодованием Арс. — В России, здесь таких, как я, даже слушать не станут! Скажут: а чё вы, омеги, блядины такие, жопами своими течными крутите, сами виноваты!       Вздохнув, Серёжа думает, что он хотя бы попытался. А Арсений горит изнутри негодованием из-за недальновидности своего друга. Это же и ежу понятно, что им помогать не станут, свалят всю вину на омегу. В этой стране жертва изнасилования является главным его инициатором. Да и не хочется рассказывать кому-то еще о том, что произошло с брюнетом, ведь этого все сторонятся, как будто в средневековье. Вздохнув, брюнет отбирает у альфы коньяк и бокал, убирая бутылку на место, а бокал ставит в раковину. Тот что-то протестующе мычит и встает на ноги, чуть пошатываясь.       — Ляжешь на диван, — только и говорит омега, выходя из кухни.

***

      После вызова полиции альфа не появлялся около пяти дней, возможно больше. Попов успел уже несколько раз сходить в магазин, на прием к андрологу. Врач сказал, что нужно меньше нервничать, не пить, не курить и ничего тяжелого не таскать, что, в общем-то, Арсений и сам знал. Ходил он именно к тому врачу, у которого был первый раз, у Альберта Вассермановича, вот это имечко, подумал омега, читая с бейджика на халате.        Вообще за эти дни, пока его никто, кроме Матвиенко, не трогал, омега успел о многом подумать и многое для себя решить. К примеру то, что нужно, по-хорошему, рассказать родителям, что Арсений ждет пополнения. Но было страшно до дрожи в коленках, что родители отреагируют совсем не радостно. Боится, что скажут делать аборт и откажут в материальной помощи, узнав, что их милый, самый порядочный и лучший о-сынишка — папочка-одиночка.       Попов уже тридцать минут лежал в постели раскрывшись, рассматривая потолок и взвешивая все «за» и «против». В итоге решив, что всё-таки нужно им всё, точнее, часть этого всего, рассказать, ведь это его родители. Да, они его часто не понимают, но они же его вырастили, они должны понять.       Так Арсений и оказался перед черным монитором компьютера, собираясь с мыслями. Рассказать нужно обязательно, другого выхода нет, они должны знать, но омеге элементарно страшно. Он проверяет, сколько времени на часах.       — Четыре часа, — тихо сам себе говорит Арсений и нажимает на кнопку запуска компьютера.       Компьютер быстро включился, и теперь Попов уже сидел в очках, думая, так нужно ли всё рассказывать родителям. Но в итоге омега одним резким движением кликает по нужной иконке, и на мониторе уже видится заставка вызова. Через несколько секунд звонок принимают, и перед Арсением всплывает изображение с его о-папой, который, улыбаясь ярко, так солнечно здоровается с ним.       — Привет папа! — сглотнув и натянув улыбку, отвечает брюнет. — А где отец?       — Спит до сих пор, — ворчливым голосом отвечает старший омега. — На часах уже три часа дня, а он еще спит! — как можно громче восклицает Валерий. — Ты чего решил позвонить-то? Случилось что-то?       — Да ничего особенного не случилось, — отмахивается омега, а у самого в груди всё сжимается в маленький комочек. — У вас там как дела, как работа? — натянуто улыбаясь, спрашивает Арсений и крутит в руках карандаш.       — Сеня, — серьезно начинает о-папа, — рассказывай, я же вижу, что что-то случилось, можно сказать, о-папин инстинкт.       Омега быстрее начинает крутить в руках карандаш, собирая алгоритм того, как нужно безболезненно преподнести информацию о-папе. Сколько бы он ни думал об этом, он все никак не мог прийти к чему-то одному, и, решив импровизировать, Арс начал:       — Я беременный, — выдыхает он и не смотрит в монитор, боясь увидеть презрение. — Уже месяц срок и аборт делать поздно, да я бы и не стал это делать. И я буду растить ребенка один.       Арсений поднимает взгляд на экран монитора и видит профиль о-папы, который, прижимая кулак к губам, жмурит глаза и машет головой в разные стороны. Непонятно, что сейчас думает Валерий, но Попову уже страшно.       — Месяц, говоришь? — спустя минуту молчания спрашивает старший омега. — Аборт поздно делать, — задумчиво тянет омега. — Арсений, сынок, ты же понимаешь, что этот… ребёнок сломает тебе жизнь? Из-за него тебе придется бросить университет! Им ты перекроешь себе дорогу в счастливое и обеспеченное будущее!       — Ты хочешь сказать, что я должен оставить его в роддоме? — грустно спрашивает Арсений, не смотря на родителя. — Ладно, хорошо, я тебя услышал, — спустя несколько секунд продолжает брюнет. — Хорошего вам там дня.       И Попов отключает связь. Проведя ладонями по лицу, омега выключает компьютер и встает со своего места. Он ожидал, конечно, чего угодно, но слышать правду было не очень приятно, ведь когда-то о-папа сам рожал и раньше Арсения! Но почему-то он не понял брюнета. Наверное, он правда хочет как лучше, чтобы его сын не был таким глупцом, наверное, как думает Попов, своим рождением он испортил жизнь папе.       Звонок в дверь. Омега немного пугается этого звука, но почему-то начинает улыбаться. За столько дней отсутствия того альфы Арсений успел отвыкнуть от трели, потому что у Матвиенко есть запасные ключи, и тот часто пользуется ими, а больше приходить было некому. Попов даже решает не задумываться над тем, что его губы растягиваются в глупой улыбке, и широкими шагами идет к входной двери. Уже у самого порога он окончательно решается впустить шатена и нормально с ним поговорить. Повернув ключ два раза, омега резко толкает дверь, слыша, как она обо что-то ударяется.       — Переборщил, — видя, обо что всё-таки ударилась дверь, вздыхает Попов.       — Не ожидал, что откроешь, — усмехается альфа, придерживая нос, из которого медленно течет кровь, одной рукой.       Зеленоглазый был одет в какую-то нелепую рубашку с рукавами три четверти, в чёрных узких джинсах. Наверное, если бы не четкий запах именно альфы, то его можно было бы спокойно принять за омегу, в то время как Попов был похож на омегу в самую последнюю очередь. Еще брюнет заметил интереснейшую деталь в образе альфы: на его длинных пальцах красовались кольца, на одной руке было четыре кольца, на второй же всего два; на худых запястьях от каждого движения руками перекатывались ремешки и цепочка браслетов.       Арсений уходит с прохода и пропускает альфу в квартиру, закрывает за ним дверь. Дождавшись, пока альфа снимет обувь, омега, развернувшись, идет в ванную, позвав шатена с разбитым носом идти следом.       Посадив пострадавшего на край ванной, омега достал аптечку. Вооружившись ваткой и перекисью, Арсений наклонился, чтобы обработать ссадину на переносице, отдав маленький кусочек ватки альфе, заставил засунуть его в нос, чтобы кровь остановилась. Когда Попов оказался ближе к шатену, в нос ударил сильный запах ореха, что у омеги голова немного кругом пошла.       — Тебя как хоть зовут? — спрашивает Попов, прижав ватку мокрую от перекиси к ранке и пытаясь дышать как можно меньше.       — Антоха, — шипя, отвечает шатен и жмурит глаза из-за яркой лампочки. — То есть... Антон. Антон меня зовут, — исправляется Антон и вцепляется в руку Арсения, в которой он держал ватку, и отодвигает её от лица. — Это всего лишь ссадина, а не какой-то порез.       — Ладно, — пожав плечами, омега выбрасывает использованную вату и ставит на место перекись. — Пошли на кухню, — командует Арс и быстро выходит из комнаты, слыша глухие шаги за спиной. — Тебе чай или кофе?       — Чай, если есть, то зеленый, — трогая слегка отекший нос пальцами, отвечает Антон. — А чего это ты сегодня решил впустить меня? Раньше же такой смелости и доброты за тобой не наблюдалось, особенно в последний раз, — делая ударение на слове «особенно», говорит шатен, положив одну ладонь на стол, а вторую себе на коленку. Вытянув свои длиннющие ноги, он смотрел на омегу, который наливал в кружки чай: себе черный с молоком, а гостю зеленый.       — Ну, ты был очень и очень настойчив, — поставив перед Антоном его кружку, отвечает Арсений. — А я это в людях люблю, но на самом деле ты мне надоел, и я просто устал от частых звонков в дверь, — омега отпивает из своей кружки, смотря на альфу. — Я подумал, что если ты так часто ходишь сюда, то тебе что-то от меня нужно, и сейчас я намерен узнать, что же именно.       — Ты же не собираешься делать аборт? — вдруг спрашивает шатен. Арс не ожидал, что тот задаст этот вопрос прямо в лоб.       — А если и собираюсь, то какое тебе до этого дело? — вопросом на вопрос отвечает Попов, снова отпивая чай. Омега решил, что пока не будет говорить, что для аборта уже слишком поздно. — Или это твой ребенок, и ты о нем печешься? Знаешь, тогда я почему-то не твой запах уловил, и я больше чем на сто процентов уверен, что ношу я далеко не твоего ребёнка.       — Нет, это не мой ребенок, — выдыхает шатен, вынув ватки из носа и кинув их на стол. — Но мне очень важно, чтобы ты не делал аборт, я ведь могу помочь, как материально, так и просто побыть рядом.       — А ты узнал, нужна ли мне эта помощь? Может быть, у меня есть любимый альфа, который, несмотря ни на что, будет всегда рядом и поддержит, поможет? — поднявшись с места, сыплет вопросами омега. — Откуда ты знаешь, может, я вообще уже меченый! — восклицает Попов, отходя к окну. — Помощь мне твоя нахуй не нужна, знаешь ли...       — Это тот мини-альфа с ебанутым хвостиком на башке? — резко рыкает Антон, зло смотря на омегу. — Типа эта полторашка - твоя любовь всей жизни, и типа им ты мечен? — шатен тоже поднимается с места и одним шагом оказывается прямо около брюнета, немного возвышаясь над ним. — Хочешь сказать, что когда омега занят, то он продолжает пахнуть собственным запахом? — буквально рычит шатен, смотря прямо в глаза Арса. — Кого ты пытаешься наебать? Чуткий нос альфы или самого себя? — чуть наклонившись к шее, альфа глубоко вдыхает запах омеги, который с того вечера немного изменился. — Арс, я же помочь тебе хочу. Просто так. Я чувствую вину за то, что произошло с тобой в ту ночь, я же был рядом, мог помочь, но не стал, я же мог отговорить, но не смог, — он замолкает на две секунды. — Ты очень вкусно пахнешь...       — Как говорится, не для тебя моя роза цвела, говнюк, — оттолкнув Антона, пытается отшутиться Арсений. — А помощь мне твоя не нужна. У меня есть альфа, да, я пока не меченый, но мы ждем, когда я рожу, а после сыграем свадьбу...       — Ты так нелепо врёшь, — усмехается шатен, проходя мимо омеги и покидая кухню. — Раз тебе сегодня не нужна моя помощь, я приеду завтра, — натянув кеды, Антон выпрямляется во весь рост и улыбается нагло и хитро, что у омеги руки чесаться начинают. — До завтра, Арсюш, — прощается шатен и быстро выскакивает из квартиры.        Попов стоит в прихожей и в полном недоумении, таранит взглядом дверь.       — Что это, блядь, только что было? — тупо спрашивает омега, тряхнув головой и направляясь в кухню, чтобы помыть посуду и переварить случившийся диалог между ним и Антоном.