literary, all-too-literary

За все время их знакомства Акутагава успел выяснить, что у его «литературного аналога» есть друзья, и причем не так уж мало. Например, в их число входит приятный мужчина, который произносит «Рю» с той же заботой, с какой Акутагава говорит в ответ «Кан». Другой — мужчина с густой гривой волос и заразительным смехом. А еще есть мужчина с усами, которого даже прославленный Акутагава зовет «учителем», и кроме них… — А ты уже знаком с Дазаем? Он совсем не похож на того Дазая, который когда-то вселял ужас в сердца сотрудников Портовой Мафии. Его глаза горят ярким огнем, и улыбка у него очень уж искренняя. Его одежда — ярчайшие пятна красного и золотого на ткани, и лишь одна случайная капля крови может уничтожить всю эту красоту. Он совсем не похож на Дазая, и все же Акутагава едва может дышать, когда ему открыто улыбаются. — Любой друг учителя Акутагавы и мой друг тоже! Приятно познакомиться! Акутагава не слышит собственного голоса, но, наверное, он все же представился, и это заставило Дазая засиять еще ярче. — Учитель Акутагава… нет, господин Акутагава! Это честь для меня! Дазай кланяется, в то время как другой Акутагава тихо усмехается в кулак. Трудно его винить: весь этот спектакль с по-рыбьи раскрывающим рот Акутагавой и Дазаем, зовущего незнакомца «господином», кажется до нелепого смешным. Любой бы рассмеялся, и ему тоже следовало бы. Но Акутагава не может, только пару раз кашляет, прикрывшись рукавом, и бормочет в ответ «взаимно». Дазай настаивает на обмене контактной информацией, чтобы можно было поддерживать связь друг с другом. Его настойчивость выручает Акутагаву, которому неловко общаться с незнакомцами. Он настаивает на том, чтобы Дазай перестал звать его «господин», если он хочет увидеться вновь, поскольку Акутагаве очень трудно скрывать румянец на щеках. У Дазая есть любимые места для встреч: рестораны, где он постоянно настаивает на том, чтобы оплатить ужин, картинные галереи, торговые центры. А еще бары, хотя после того случая, как Акутагава выразил свое недовольство ими, Дазай больше не предлагал туда сходить. Есть и нелюбимые: парки, где люди иногда выгуливают собак — он жутко боится их, в отличие от другого Дазая, испытывающего к животным лишь презрение и злобу; пляжи, аквариумы* и те места, которые не нравятся Акутагаве (он пытается вспомнить, было ли когда-нибудь другому Дазаю дело до того, что не нравилось Акутагаве, кроме потенциального наказания, но в голову ничего не приходит). — Учитель — мой кумир, — говорит Дазай, доедая последнего краба на тарелке, — почти что Бог для меня. Знаю, я никогда его не превзойду, но мне будет достаточно, если он признает меня и мои работы, и тогда я могу умереть счастливым. Слишком уж знакомо. Акутагава ковыряет палочками практически не тронутую еду. — Он еще не признал тебя? — Ну, он уже знает, кто я такой! И мне даже удалось лично поговорить с ним! — однако мечтательный блеск в глазах Дазая тут же угас. — Но вот признать мое творчество, работу всей моей жизни… Я даже не уверен, читал ли он хоть что-нибудь. Но просто подойти и спросить я тоже не могу… — Мне проще поверить в то, что Дазай-сан просто не знал, чего я добился, чем в то, что даже этого оказалось для него недостаточно. Эти горькие слова слетают с губ прежде, чем Акутагава успевает передумать. Дазай — вот этот, перед ним, в чьей улыбке столько искреннего тепла — чуть качает головой: — У меня, конечно, нет никаких полномочий признавать чьи-либо заслуги в плане физической силы, — говорит он наконец. — Здесь я разбираюсь плохо, так что лишь обидел бы тебя попыткой. Зато я могу уверенно сказать, что ты милый. Только собиравшийся сказать, что Дазай, который помог ему стать тем, кем он является сейчас, — единственный, чье признание имеет смысл, Акутагава захлопывает рот. Спустя секунду он все же выдавливает: — Что? — Милый. Красивый, — улыбка Дазая уже совсем другая, когда его ресницы опущены. — Вот в этом я уже разбираюсь. Так что и признать тебя могу с полной уверенностью. Даже такой социально неадаптированный человек, как Акутагава, понимает, что с ним флиртуют в эту самую минуту. Та его часть, не терпящая контактов с людьми, хочет отторгнуть это, но часть, не позволяющая ему снизить уровень подозрения, предупреждает: нельзя быть таким уязвимым. Ну, а часть, ищущая любого одобрения от любого Дазая, заставляет сказать: — … Я не против. Назвать Акутагаву «худым» было бы слишком лестно, «тощий» подходило ему гораздо больше. Его кожа покрыта рубцами и шрамами, а из-за постоянной болезни и плохого питания на его конечностях нет ни намека на жир. Любой бы передумал прикасаться к нему, стоило лишь пальто расстегнуть. Но Дазай без отвращения целует его покрытую шрамами кожу, нежно ласкает грудь и не обращает внимания на выпирающие ребра. Акутагаве очень хочется узнать, почему вдруг Дазай назвал его «милым», спросить, как такое вообще может привлекать кого-то настолько красивого, как сам Дазай. Однако он ничего не говорит, ведь если Дазай будет откровенным, это окончательно добьет Акутагаву. Открыть рот он не может в любом случае. Те звуки, которые в нем рождают действия Дазая, слишком уж неприличные даже несмотря на то, что Акутагава впился зубами в собственный кулак. Прикосновение губ и языка Дазая к груди заставляют его жалобно хныкать, а от поцелуев на внутренней стороне бедра он сдавленно стонет. Ему жарко, он весь мокрый, а дышать и думать становится чертовски трудно, и он может лишь шептать имя Дазая вновь и вновь, пока мир вокруг него не погружается во тьму. Дазай отстраняется, чтобы глотнуть воздуха, и облизывает губы. — Кажется, ты неплохо провел время. Акутагава жадно глотает воздух, а когда понимает, что не отплатил Дазаю за доставленное удовольствие, тут же резко садится прямо, но его сгибает пополам приступ кашля. — Полегче, — Дазай гладит его по спине через ткань плаща, и в этом жесте гораздо больше нежности, чем в тех, к которым Акутагава привык. — Просто расслабься. — Но, — Акутагава кашляет еще пару раз, — я у тебя в долгу. — Я уже позаботился об этом, — Дазай чуть смущенно улыбается и вытирает руку о простыни. — Кажется, тебе не помешает вздремнуть после такого. Не то чтобы он был неправ, но Акутагаву это не успокаивает: — Я могу с тобой потягаться! Не недооценивай меня! — Это что, соревнование? Или сделка? — Дазай падает на кровать и хлопает по матрасу рядом с собой до тех пор, пока Акутагава не укладывается рядом. — Если тебя так волнует «возврат долга», считай, что звуки, которые ты издавал, бесценны. А если ты все еще не уверен, что делаешь все правильно, вот подсказка: на этом этапе обычно обнимаются. Объятия? Акутагава понятия не имеет, что надо делать, однако он подавляет желание отстраниться или вырваться, когда Дазай обнимает его. — У тебя очень странные стандарты красоты. Дазай только что-то мычит в ответ, и Акутагава кривится. — Ты ведь видел мое тело. Думаешь, я поверю, что впечатлил кого-то настолько красивого, как ты? — Ты очаровательный, — Дазай целует его в щеку, пока совершенно изумленный Акутагава не знает, что ответить. — Знаешь, болезни в первую очередь не щадят самых красивых людей. Вроде тебя. Акутагава понятия не имеет, как Дазаю удается звать его милым, очаровательным и красивым с таким серьезным, непроницаемым лицом, однако еще больше искренних чувств его сердце сегодня уже просто не выдержит. Больше ничего не говоря, он наконец позволяет себе задремать.