Над городом сгущаются сумерки

      Над городом сгущаются сумерки. Солнце уходит за горизонт, и лишь маленькая его часть всё ещё освещает Нару, из-за этих ярких лучей многоэтажки отбрасывают длиннющие тени, в целом, в несколько раз длиннее их самих. В такие моменты хочется искренне посочувствовать жителям более «приземлённых» зданий — им, поди, совсем света не видно за этими редкими гигантами. Здесь совсем не так, как в Йокогаме: нет постоянного движения, мигающей рекламы на зданиях — вообще ничего. Ночная Нара тихая и спокойная, здесь раз в пять меньше ночных клубов, чем в Йокогаме. Конечно, глупо сравнивать мегаполис с одним из самых обыкновенных, ничем не отличавшихся от других городков.        — Блять, ты издеваешься?! — Чуя серьёзно заводится, его зрачки сужаются от ярости, а из ушей вот-вот хлынет струями дым. — Какая, позволь поинтересоваться, Нара?! Я пахал без выходных два, — на этой ноте рыжий показывает два пальца, тыча ими в лицо улыбающемуся Дазаю. — два сраных месяца! Без единого выходного, я ходил на дневные и ночные смены, да у меня печень отсохла от того количества быстрорастворимого кофе, которое я выпил за эти два месяца! И сейчас, когда я три с половиной часа вымаливал у Мори парочку выходных, ты, сукин сын, заявляешь, что мы поедем в какую-то глухомань в наш законный отпуск?! Что такого важного и значительного ты сделал в своём агентстве, что получил право лишать меня моего, не постесняюсь этого слова, заслуженного отдыха?!       Осаму рассматривает какую-то бурую птичку, сидящую на ветке и чирикающую себе что-либо. Чуя так мило злится, ну прямо загляденье! Ладно, позлится и успокоится, билеты всё равно куплены. И чего ему не понравилось в Наре? Прекрасный город, спокойный и удалённый от всей этой суеты больших.        — Ну же, Чуя, вот увидишь, ты влюбишься в этот город! Мы как раз успеваем на фестиваль, если бы ты знал, как там красиво, тебе бы точно понравилось, сам первым же рейсом полетел! — Дазай с таким энтузиазмом машет руками, что Накахаре начинает казаться, что сейчас, стоя напротив зеркала и застёгивая пуговицы его «отпускной», в смысле, не белой, как все остальные, как Чуя их заботливо называл «рабочие», а красной в зелёную крапинку рубашке, он ещё не в полной мере осознаёт весь пиздец того, что ему предстоит.       Шатен же, наоборот, и вовсе не волнуется за свой внешний вид — всё равно что в магазин вышел. Разве что полосатую рубаху поменял на синюю толстовку. Хотя сам Чуя в толк не возьмёт, нахуй он её надел. Краем глаза наблюдая за тем, как его бывший-напарник-по-совместительству-любовник вышагивает туда-сюда вдоль стенки их спальни, сунув руки в карманы этого синего недоразумения, мафиози уже готовится к часовому нытью о том, как ему, бедному самоубийце в бинтах, жарко. Вот нихуя себе, а ты не подумал о том, что можно было бы надеть футболку, которых у тебя вагон и целая тележка? Нет же, они, детективы, простых путей не ищут. Хотя какой уж из него детектив, если он элементарную загадку про то, что лучше надеть в плюс двадцать два градуса, решить не может? Чуя в очередной раз убеждается, насколько Дазай глупый. Нет, не так.       — Тупой придурок, куда ты свой плащ бомжатский пихаешь?!       Осаму кривит лицо от боли, когда получает кулаком по макушке. Перед глазами снова плывут разноцветные волны. Ну вот что Чую опять не устраивает? Да ну его, у детектива ещё прошлые синяки толком не прошли, а он уже новые ставит. Ну не жизнь, а домашнее насилие какое-то! А за это, вообще-то, срок дают. Зачем, спрашивается, Дазаю на курорт, когда те же волны он видит каждый раз, когда чем-нибудь выбесит рыжика? И плащ у него не бомжатский, а вполне приличный!       — Я тебе по-хорошему говорю: отойди от чемодана сейчас же, пока в твою идиотскую рожу не прилетело что-нибудь потяжелее моей руки, усёк? — грозно заканчивает Накахара свою тираду, которую сам Дазай, конечно же, прослушал. Ну, порой словарный запас мафиози действительно восхищает, но в этот раз что-то не зашло.       Шатен отмечает про себя, что, когда садятся в такси, Чуя, кажется, благодарит господа за то, что они хотя бы в машине. Вот же странный, опоздать боится, что ли? Рыжик вытаскивает из кармана джинсов телефон с наушниками. Здорово, нужно будет отжать у него один наушник, как тронемся!       Ехать приходится час. Ладно, не так уж и много, но с Дазаем любая поездка превращается в каторгу. Боже, нет, ну в Рай его точно не пустят, а из Ада выгонят, этот придурок там самого Сатану достанет меньше, чем за неделю! И как это, получается, теперь Чуе с ним даже после смерти придётся таскаться? О нет. Отдать левый наушник наглецу не хочется, но с боем тот всё-таки отжимает у Накахары не только наушник, но и душевное спокойствие.       Даже не верится — они едут уже пятнадцать минут, а ничего не произошло. Осаму, вроде, очень увлечён пейзажем за окном и музыкой в наушнике. Однако, счастье длится недолго — сначала детективу хочется попить, потом поесть чего-нибудь сладенького, потом снова попить. На просьбе достать газетку, а то что-то слишком жарко, Чуя не выдерживает.       — Блять, может мне ещё подуть тебе в лицо?! Нет, надо было взять с собой вентилятор, а подушку Вам, милорд, под задницу не нужно?! А то сиденье, я вижу, для Вас немного жестковато, раз Вам так не сидится на нём! — крики слышат, кажется, даже водители других автомобилей, да что там, вся трасса. Благо, Дазай решает не спорить, а лишь поднять руки вверх в знак примирения. Со злым Чуей язвить и шутить очень опасно, а они не дома, бинты в чемодане да и сиденье ненароком заляпать кровью можно. Фи, как некультурно получится!       И вот они здесь — в стареньком здании, с перегоревшей надписью «Hotel» прямо над входом. Да уж, лучше места просто не придумаешь! Ну, это ладно, может быть, внутри будет лучше? В конце концов, нельзя судить о книге по обложке.       Но внутри не оказывается лучше. Стены со слезшей с них краской, полы с отбитыми уголками плитки, недовольная, толстая женщина на ресепшене. В номере две старые кровати по разным углам комнаты, но парни сдвигают их вместе, потому что спать по отдельности — херня затея, пробовали уже. Заснуть получилось только с грелкой, и то, у одного Накахары, Дазай вообще глаз за ночь не сомкнул.       Пока Чуя разбирает вещи, Осаму уже возвращается откуда-то с брошюрой о достопримечательностях. Накахара до сих пор в толк не возьмёт, а нахуй им эта брошюра вообще сдалась? Здесь вообще что-то есть? Но Дазай внимательно изучает несколько страничек мелким шрифтом, а потом тыкает пальцем в картинку с каким-то храмом и разворачивает брошюру к Чуе.       — Смотри, Чуя, завтра ночью будет Манторо Мацури, настоящий фестиваль фонарей! Он проводится на территории храма Касуга Тайся, это в сорока минутах ходьбы от нашей гостиницы. Я смотрел картинки в интернете, нам придётся пробираться через лес, поднимаясь по многовековой каменной лестнице, представляешь? Это звучит так необычно и красиво! Следующей ночью весь храм будет освещён фонарями!       На минуту рыжик даже заражается этим игривым настроением и, с интересом вырвав у шатена из рук брошюру, рассматривает изображение храма. Да, это действительно красиво.       — Ладно, убедил, но ты же понимаешь, что мы должны были взять юкаты? — заинтересованность, ну, или её подобие, исчезает с лица мафиози.       — Чуя, честно, от тебя я такого не ожидал! — Осаму отскакивает в сторону, как ошпаренный. — Неужели ты думал, что я настолько безответственный взрослый мужчина, чтобы забыть самую важную часть гардероба, когда мы едем в Нару в августе?! Неужели ты мог подумать, что я настолько глуп?! Конечно же, я взял юкаты, но хотел, чтобы для тебя это было сюрпризом. — бурчит шатен, скрестив руки на груди.       — Да. — не задумываясь, отвечает Накахара. — От тебя я не ожидал скорее того, что ты не забудешь про юкаты, когда мы едем в Нару в августе. Иногда ты забываешь поставить будильник, хотя работаешь шесть дней в неделю, и в итоге дрыхнешь, пока я не столкну тебя с кровати в попытках разбудить, так что, умоляю тебя, родной, чему тут удивляться? Придурки они и в путешествии таковыми остаются, а у тебя это врождённое, видимо.       Когда Чуя уходит в ближайший круглосуточный за сигаретами, Дазай разваливается на их теперешней кровати. Нет, ну как Чуя может? Они всё-таки встречаются, а ведь сам шатен за это время, кроме колкостей, ничего в его сторону не бросил обидного, а тут на тебе: и придурок, и идиот. Обидно, между прочим! Чуя бы сказал сейчас, что на правду не обижаются. Но шатен просто уверен в одном — мафиози непременно понравится фестиваль, в целом, потому, что он сам любит эстетику и всё такое — Осаму в этом не разбирается, для него всё это — просто красивые картинки, не более. Ну, не знал он тогда, что эти непонятные засохшие листья и какая-то старая книга (и где он её вообще взял, боже?) — часть всей этой эстетики. Так, мусор. Только вот он больше не казался таким незначительным, когда сама мусорка прилетела Дазаю в голову. Ещё одна шишка!       От собственных мыслей детектива отвлекает хлопок входной двери, оповещающий о том, что рыжик вернулся. Как там это было?.. Вспомнишь солнце — вот и лучик? Нет, определённо нет.       Бывший крышесносный дуэт готовится ко сну. Накахару невероятно злит факт того, что у них в номере даже нет собственной ванной, она, видите ли, общая на весь этаж! Ну, что за вздор, нет, рыжий, конечно, догадывался, что без его помощи Осаму не может даже отель поприличнее найти, но, чтобы эта ситуация была настолько запущенной — нет, тут без сильных галлюциногенных препаратов точно было не обойтись. Он что, даже не смотрел описание, когда бронировал номер?! Похоже на то.       Парни ложатся спать — на сдвинутых кроватях очень неудобно. Поэтому, решив особо не париться и не пытаться уснуть в таких экстремальных условиях, Накахара перебирается на Дазая целиком, удобно расположившись у него на груди. Шатену такое положение не слишком-то симпатизирует, но он сам виноват — пусть теперь отрабатывает. Они, вроде бы, уже сходили в душ, но от Осаму по-прежнему пахнет парфюмом. Либо он у детектива вообще не смывается, либо этот припадочный просто поливается им каждые три-четыре секунды, дабы этот запашок случайно не выветрился. Однако Чуя, как ни странно, знает, что после ухода из Мафии тот сменил парфюм — его прошлый костюм вонял по-другому. Ну, а вообще, неплохая идея, конечно, так рыжик его в толпе найти сможет, хоть по запаху.       Но, как только Накахара собирается закрыть глаза и уснуть, то внутренней частью бедра чувствует чужой стояк. Блять. Чуя мгновенно подрывается, и их взгляды встречаются. Ох, рыжий искренне надеется, что в темноте не видно его пылающих щёк. Ну почему всегда так? Он ведь надеялся выспаться…       Накахара опускает веки и довольно улыбается, потому что преимущество в этот раз за ним. Рыжик обхватывает лицо Осаму руками и, когда между лицами остаются какие-то дюймы, останавливается и смотрит в карие глаза, более тёмные, чем обычно, от возбуждения. Хотя, может это из-за темноты? Хрен разберёшь. Они настолько близко друг к другу, что рыжий чувствует на своей щеке чужое дыхание. Чуе вообще нравится растягивать такие моменты, он упивается своим положением сверху, пока смотрит в чуть приоткрытые глаза любовника. Парень приближается к лицу Осаму, кусает чужие губы, оттягивает нижнюю, посасывая. Их губы сливаются в поцелуе, а языки переплетаются, сталкиваются, будто в гонке за первенством, спешат завладеть друг другом. Дыхания не хватает и, стоит эсперам только оторваться друг от друга, как Дазай обхватывает талию рыжика руками и сбрасывает партнёра с себя, оказываясь сверху. Делая лишь один короткий вдох, шатен опускается, удерживаясь на локтях, вновь примыкая к чужим губам. Его вообще забавляют все эти игры с поцелуями: он проводит языком по чужим зубам, сначала пересчитывая верхний ряд, обводя клыки, а потом принимаясь считать зубы нижнего ряда. Ровно тридцать два, восхитительно. На губах чувствуется сладковатый привкус зубной пасты. Одной рукой сжимая запястья рыжего, Осаму заводит их за голову Чуе, а другую запускает под пижамную рубашку, оглаживая грудь и надавливая большим пальцем на правый сосок. От чужих прикосновений тело напрягается, а внизу живота затягивается тугой узел. Накахара сдавленно стонет, прикусывая нижнюю губу, когда шатен в спешке расстёгивает пуговицы его рубашки, наклоняется и очерчивает языком контуры соска. Детектив оттягивает чужой сосок зубами, прикусывает ареолу, оставляя красные следы на чувствительной коже. Он проделывает то же самое и с другим соском — тянет, мнёт и скручивает, наслаждаясь твёрдостью и тем, как Чуя мычит, извиваясь под ним. Осаму прокладывает влажную дорожку поцелуев от груди до линии ключиц, облизывает впадинку и прикусывает кость, проступающую через тонкую молочную кожу. Когда дело доходит до шеи, Дазай не отказывает себе в удовольствии украсить её алыми следами от засосов. В отличие от Накахары, которому, в общем-то, всё равно, ибо куда этот придурок от него денется, то детективу жизненно необходимо обозначить «своё», чтобы все видели, что у рыжего уже есть партнёр, который так явно даёт о себе знать. Ох, Осаму жуткий собственник. Шатен кусает плечо, но всё получается слишком неожиданно, а от такого Чуя вскрикивает дёргаясь. Покрасневшее место Дазай зализывает, как бы извиняясь. Он тыкает носом в ухо рыжему, вызывая волну мурашек, невесомо касается мочки уха губами, целует и прикусывает. Далее, оставляя лёгкие поцелуи на всех местах, до коих может дотянуться, детектив спускается к животику, обхватывает обеими руками чужую, такую тонкую талию, освобождая Накахару от этой стальной хватки, поглаживает, водит вокруг пупка кончиком языка, от чего мафиози бьёт мелкой дрожью. В собственных «хипсах» Чуе становится очень тесно, особенно, когда детектив разводит его ноги, мягко оглаживает внутреннюю сторону бедра, указательным пальцем оттягивает резинку трусов и при этом так гаденько улыбается, глядя прямо в глаза. Дазай медленно, не торопясь, стягивает нижнее бельё с Чуи, оставляя его нагишом. «Хипсы» летят куда-то в сторону, парни слишком сосредоточены друг на друге, чтобы проследить полёт и место приземления. Однако, испытания на этом не заканчиваются — Осаму тот ещё чёрт. Он протягивает свою руку к лицу Накахары и терпеливо ждёт, пока рыжий рассматривает чужие пальцы около своего рта. И почему нельзя просто воспользоваться лубрикантом? Да хрен знает, у них всегда всё через жопу — а нет, всё правильно, в самом деле. Мафиози только немного приоткрывает рот, но, встречаясь со скептическим взглядом шатена, послушно берёт пальцы в рот и облизывает, обсасывает, обводит тонкие, длинные, мать их, пальцы, больно кусая косточки в отместку. Тонкая ниточка слюны стремительно рвётся, когда шатен, напоследок проведя по нёбу мизинцем, вытаскивает руку. Осаму пододвигается ближе, останавливаясь у сжатого колечка мышц. Когда средний палец пытается проникнуть в анус, Накахара противится всем своим нутром. Дазай одной рукой проводит партнёру по щеке, теребя рыжие кудряшки, позволяя Чуе хоть как-то расслабиться. Они снова целуются, пока Дазай успевает ещё и заниматься растяжкой. Наконец, палец проникает внутрь, оглаживает горячие стеночки, проникает глубже и растягивает вход. За ним шатен пускает в ход и указательный, ну, а чего тянуть-то? Дазай раздвигает пальцы ножницами внутри, от неприятных ощущений Накахара жмурится, стискивая простыни. Но, кажется, самое тяжелое уже позади? На удивление, третий палец быстро осваивается внутри, а Чуя лежит спокойно, складка на лбу исчезает — значит, всё в порядке, а мятежей не предвидится. Ох, шатен чуть не выпрыгивает из «боксеров», ведь собственный член и так стоит колом, а растяжка длилась целую вечность. Дазай опять тянется за поцелуем, одновременно плавно входя. Чуя закидывает ноги на чужие бёдра, а руки запускает в волосы, оттягивая их, заставляя Осаму задрать голову наверх, чтобы поцеловать кадык. В миг, пока рыжик успевает лишь сдавленно охнуть, детектив входит в него полностью, а дискомфорт заменяется тягучим чувством наполненности. Но когда шатен начинает двигаться в нём, поясницу пронзает боль, из-за чего Накахара чуть ли не раздирает все бинты на спине любимого. Он впивается ногтями в чужую кожу, как испуганная кошка, с каждым толчком непроизвольно вскрикивая. Но боль сменяется удовольствием, а вскрики заменяют лишь отрывистые короткие стоны. Осаму наращивает темп, одной рукой сжимая ягодицу Чуи. Другую он кладёт поверх члена партнёра, смыкает пальцы кольцом, надрачивая в темп толчкам. Накахара закатывает глаза от удовольствия — всё, что он может в таком состоянии: хвататься за чужое лицо и волосы, а ещё открывать рот, хватая воздух, будто рыба, выброшенная на берег. На головке выступают прозрачные капли, но Осаму не обращает внимания, растирая их и продолжая двигать рукой туда-сюда. Им обоим невероятно хочется кончить, температура тела подскакивает на несколько градусов выше, а рассудок помутился, будто видишь мир через лёгкую дымку, но привести мысли в порядок не получается. Когда головка члена Осаму задевает простату, рыжику становится невероятно хорошо, чертовски хорошо! Плевать, что стены в их номере настолько тонки, что возможные соседи в курсе буквально всего, чем они здесь занимаются, Чуя срывает голос, из глаз брызжут слёзы, он стискивает волосы детектива у корней, дёргая их, на собственных ягодицах ощущаются вполне себе болезненные шлепки. Сейчас ему совсем не до капель пота, стремительно стекающих с виска, но продлить удовольствие хочется, как ни странно. Дазай стонет от боли в спине, потому что от неё уже не осталось живого места — одни царапины, а ещё ноготки, впивающиеся в кожу до крови. Они кончают почти одновременно — первым Накахара в чужую руку, а следом за ним Осаму изливается прямо в него, толчки становятся отрывистыми и резкими, они оба пытаются отдышаться. Чуя протяжно стонет, хотя, нет, скорее хрипит, потирает рукой горло, надеется, что голос не пропадёт. После секса всегда накатывает страшная усталость, не хочется, мягко говоря, ничего — только спать. Дазай буквально на руках несёт мафиози до душа по пустым коридорам «отеля», да какого там отеля, скорее хостела, если это можно так назвать. Изредка, конечно, самоубийца зовёт Чую по имени, чтобы проверить, не уснул ли он там. В душе пусто, потому что какой человек в здравом уме пойдёт принимать душ так поздно?       «Чёрт, кажется, рыжик засыпает…» — думает шатен, потому что стоило ему поставить Накахару на плитку, тот присел в уголке душа, да закрыл глаза. Хотя, может, помер, но это вряд ли. Осаму невероятно раздражён тем, что ему приходится самому намыливать тело бывшего напарника, отмывать, стараясь не задеть красные отметины, которые тоже саднят и болят, да и самому постоять, расслабить ноющую спину под струями горячей воды. «Сам его до такого состояния довёл, мучайся теперь!» — шепчет ему кто-то. Наверное, голос в голове, а может, какой-нибудь преступник, спрятавшийся за шкафом с полотенцами, например. Ну, нет, умирать от ножа или пистолета какого-то киллера — слишком скучно и обыденно, к тому же, Дазай сам себе киллер, зачем ему эти новички, которые даже стрелять, небось, толком не умеют. Фи, да ну таких.       До номера рыжего тоже приходится тащить на собственном горбу. Нет, ну Дазай что, лошадь ему ездовая, что ли? Парень что-то недовольно бурчит себе под нос, а потом аккуратно укладывает на одинокое кресло в правом углу комнаты спящего Чую. Менять простынь не получается от слова совсем, поэтому, кое-как заправив новую и кинув на неё подушки с одеялом, детектив открывает форточку и перекладывает возлюбленного на постель. Ему даже не нужно будильник заводить, завтра его разбудят персональным толчком в бок, в этом он уверен. К тому же, вечером фестиваль, ох, и устроит ему Накахара за эту ночку… Ну, в любом случае, это проблемы Осаму из будущего, а сейчас он загребает рыжика в свои объятия, накрывает их лёгким летним одеялом и закрывает глаза. Пора спать.