Эгоист

~ — Юнги-хён! Ты когда-нибудь думал о том, почему так загадочно мерцают звёзды? Юнги переползает взглядом со скучного неба на по-уютному восторженного Чимина и невольно думает о том, что его мальчик сияет ярче любых звёзд. Конечно, он не позволяет банальным розовым словечкам выскользнуть за пределы клыков. Чимин и так всё знает, а ещё много думает, подмечает и почти столько же говорит. Чимин — баланс между прозрачной нежностью и приторной сладостью. Юнги не может не представлять очевидно-бесполезные серебряные пули, окутанные тонким слоем ненависти к себе, где-то в своей груди, когда этот самый баланс теряется между его обжигающих синим льдом словами и стремительно ползущей вверх громкостью голоса. Чимин — человек. Все люди плачут. Значит ли это, что Чимин тоже должен плакать? Собственные мысли начинают походить на бестолковые специфические задачи «на логику», но Юнги не интересует логика со всеми её сложностями и недосказанностями. Юнги интересует простой до одури Чимин, блестящие капли на щеках которого режут безжалостно прямо по остановившемуся пару сотен лет назад сердцу. Юнги тошнит от приевшихся смазливых человеческих стремлений к высшей любви, благородной ревности и, конечно же, бесконечно предсказуемому хэппи-энду. Ему прекрасно известна вся бессмысленность подобного вдоль и поперёк, но все его суждения ласково стираются в еле заметную пыль Пак Чимином и его ореховыми глазами. Чимин нуждается в любви. Он зависим от поцелуев-бабочек перед рассветом и даже от забавных смайликов в мессенджере. Насмешливо-кривые местами шоколадные печенья Юнги он называет самыми вкусными в мире, от чего вампирская гордость тут же садится в гробу с раздражающим самодовольством. Юнги учится быть человеком, и в это, казалось бы, простое понятие входит не только марафон фильмов по вечерам и одинаково-безвкусный чай с корицей: каждое неосторожное движение расцветает фиолетовыми с синим отливом цветами на хрупких запястьях и тонких ключицах, каждая потеря контроля отзывается бледностью, головокружением и чуть потухшим взглядом с искорками «всё в порядке» где-то на поверхности. Контроль вообще становится в их жизни чем-то безумно важным, маячащим постоянно где-то в сознании под цифрой два сразу после чувства, о котором так часто неумело молчит Юнги. Чимин действительно изящен в своей кошачьей походке, танцах под противным светом фонаря в два часа ночи и «ну не смущай меня, хён» в голосовых сообщениях. Однако любимую голубую чашку всё-таки разбивает, а потом вздрагивает всем телом от грубо впившегося в кожу осколка, подавляя совсем не милый всхлип. Юнги же позорно не дотягивается до аптечки, скрываясь чёрной голодной тенью где-то на полу ванной комнаты, сопровождаемый сбитым напрочь дыханием. Через минуту в дверь кто-то застенчиво скребётся, а Юнги лишь жалко облизывается: сочетание вишневого с мягкой кожей цвета горячего молока представляется слишком явно и до дрожи хорошо. В конце концов, он собирает остатки воли воедино, отпирая дверь. Спотыкается взглядом сначала о пластырь с котятами, потом о влажные губы, шепчущие какие-то извинения. Юнги искренне идиотски недоумевает, почему извиняется не он, а юная жертва собственной неуклюжести, но бормочет лишь «сильно больно», забывая вопрос в конце. Чимин этот самый вопрос ему возвращает во взгляде, слабо улыбаясь и отрицательно качая головой. Юнги всё ещё отчетливо чувствует на языке характерный запах с оттенком металла, но не смеет даже губы облизывать: Чимин смотрит чистым, по-детски непосредственным взглядом. Юнги лениво улыбается через силу — его Чимин заслуживает тысячу искренних улыбок. Невыносимо хочется проклясть себя столько раз, сколько возможно, ведь крупиц мужества внутри не хватает на то, чтобы произнести вслух такое незначительное, но одновременно важное до безумия. Но его и так ожидает где-то недалеко впереди, на пару сотен лет дальше, крутая истоптанная тропа вниз к язвительно гостеприимному аду. Всё, что получается у Юнги — думать так громко, как только возможно, сгорая от уничтожающего обожания. Нежный. Очаровательный. Самый потрясающий на свете. Любимый. ~ Трётся кончиком носа о чужую мочку уха, бесстыже ведёт пальцами по опухшим от поцелуев губам, смотрит прямо в душу блестящими угольками глубоких глаз. Чимин покрывается мурашками в его руках, стыдливо отводит взгляд, касаясь тёплыми пальцами бледной руки и прикладывая её к своей груди: — Чувствуешь, хён? — неосознанно жмётся к Юнги, прячет румянец за хрупким рядом слов. — Так сильно, так часто бьётся… Это больно. И Юнги ненавидит себя ещё больше. — Больно… любить тебя, — шепчет куда-то в плечо, дышит, кажется, через раз. — Но я всё равно буду. Пока оно не остановится, слышишь, хён? Буду любить так, как никто и никогда. Подсознание до отвратительного вовремя подсказывает, к чему ведёт его Чимин, и Юнги так не хочется об этом думать. — Пожалуйста. Кромсает грязную, обглоданную годами душу на крошечные кусочки одним коротким словом. Безжалостный, какой же ты великолепный и безжалостный. — Я хочу быть рядом с тобой дольше вечности, чувствуешь? О, Юнги чувствует, до хруста рёбер и звёздочек перед глазами. — Хочу быть для тебя всем и всегда, Юнги-мяу, — Чимин робко улыбается, не подозревая, насколько особенное словечко использовал. Юнги не любит прозвища, Юнги даже не питает всепоглощающей любви к кошкам, но «мяу» и его имя из уст Чимина пора запретить безумным законом в этом не менее безумном мире. Он почти, чёрт возьми, сдался. Почти. — Я не смогу, Чиминни, — жалко и как-то хрипло произносит Юнги. — Я не смогу отправить тебя в бесконечную преисподнюю собственными руками. — Мне всё равно, куда я попаду и кем стану, — касается миниатюрными ладошками чужого лица, — я просто больше всего на свете нуждаюсь в тебе, в тебе целиком и полностью, от кончиков волос до твоей редкой улыбки. Юнги прохладно качает головой, удерживая диких зверей и кровожадных чудовищ на привязи где-то в своей голове. Чимин в ответ смотрит как-то отчаянно, решаясь использовать последний свой козырь. — Мне… — колеблется всего секунду, — мне завтра исполнится девятнадцать, помнишь? Всё, о чём могу просить… — Это нечестно, — прерывисто выдыхает Юнги, прижимаясь губами к белоснежной коже запястья с проступающими тонкими венами. Дразнит самого себя, играет с огнём, а Чимин только по волосам его гладит, не думает даже сжалиться. — Ты совсем не представляешь, что за дьявольское наказание быть таким, как я. Лучше я убью тебя сам, чем позволю жить вечно рядом вот так. — Ох, хён… — Чимину не хватает воздуха в слабых человеческих лёгких, он разрывается между пагубным желанием и здравомыслием. А существует ли вообще здравомыслие? — Мне почти четыреста, — немного иронично качает головой Юнги, — и за все эти четыреста лет, клянусь, я никогда не влюблялся так сильно. Ты для меня всё, слышишь? Я не могу разрушить то, чего хотел так долго. То, что мы создали вместе. Юнги доверчиво жмурится, слепо ткнувшись носом в любимые ладони. Маленькая идиллия длится краткие пять минут, а потом Чимин издаёт странный звук, тихонько шмыгает носом, и Юнги ошарашено отстраняется, чтобы напороться всем телом на абсолютно разбитый взгляд влажных глаз. — Я всего лишь человек, — отчего-то безразлично произносит Чимин, пока Юнги подвисает на солёных каплях, разбросанных прозрачным бисером на ресницах. — Это так отвратительно звучит, Юн… Он запинается, и Юнги бестолково целует его в лоб, умоляя прекратить, остановиться, и Чимин сдаётся, прикрыв покрасневшие глаза. — Я не знаю, как буду жить, когда тебя не станет, я правда не знаю, — бормочет еле слышно, боясь сталкиваться с горькой правдой. — Но лучше так, чем уничтожить в тебе человека. Биение твоего сердца, тёплое дыхание, любовь к сладостям и фруктам, крепкий и спокойный сон — это то, ради чего я живу, знаешь? Как эгоистично. До чего мерзко. Чимин ласково и слабо улыбается, мнёт в пальцах край тонкого свитера: — Я не могу существовать с осознанием того, что каждый прожитый час приближает нас к расставанию навсегда. Это невыносимо, — голос его звучит спокойно, но в глазах мелькает что-то совершенно ужасное. Юнги не обращает внимания. — Мне нужно время, — из памяти напрочь пропадают ещё целые четыре раза, когда он произносил эту фразу. Чимин совсем меркнет, но по-прежнему держит губы растянутыми в нежной улыбке, произнося одно-единственное «хорошо». Наутро, в день рождения Чимина, Юнги привычно делает им кофе с молоком, жмурясь от солнышка и пока не замечая ни пустой постели, ни пестрящий шокирующей новостью новостной форум, ни маленькой записки на прикроватной тумбочке, на которой ещё сохранилась пара мокрых следов. Позже, когда он возвращается в спальню, то бросает взгляд на телефон, отчего-то постоянно вибрирующий, бегает глазами по сообщениям с некими соболезнованиями, а потом поднос с чашками падает из его рук. ~ Он не приходит на похороны, вскрывая вместо этого вены в их ванной, пытается перерезать себе горло напротив их зеркала, и в конце концов падает на их кровать, зарываясь лицом в подушку, которая ещё хранит успокаивающий запах его Чимина. Юнги трясёт так сильно, что он не замечает ни того, что рыдает взахлёб, ни окровавленных теперь простыней, ни десятка пропущенных от пары знакомых и родственников. Всё в этом мире, каждый рассвет и закат, потеряло какой-либо смысл. Любовь эгоистична.