Среди Ночи и тех, кто в ней

— Одна-ако… — озадаченно протянула Скуталу. — Как-то это… не того… не вяжется. — Что именно? — То, что вы там чуть не полаялись, а потом ты на него наорала. — И что же здесь «не того»? — Непохоже на вас, вот что. — Это было за полгода до того, как тебя пнули с балкона. Даже чуть больше, — напомнила Твайлайт. — И что? — За эти полгода многое изменилось. — Например? — Например, тогда тебя не то что не стали бы учить, а даже и не пнули бы. И даже посидеть с тобой спящей вряд ли согласились бы. — Да ну? — Ну да. Он тебе свои стихи не читал? Которые… после того, как родители… — Нет. — Сейчас найду… — Твайлайт повернулась к полкам и потащила к себе телекинезом нужную тетрадь. — Так не помнишь, что ли? — Не мне читать такое вслух… На́. Скуталу впилась глазами в строчки. Размер и рифмовка были довольно необычными:         Жил, как умел, а иначе не вышло. Знаю, что мелко, гнусаво, чуть слышно —         Знаю, что многие громче и выше…         Не по плечу.           Мчалась душа кобылицей степною, плакала осенью, пела весною —         Где ты теперь? Так порою ночною         Гасят свечу.           Платим минутами, платим монетами, платим кровавыми в небе планетами…         Нет меня, нет меня, слышите — нет меня!         Втуне кричу.           Ходим во мраке тенями бесплотными, ходим по крови, которую пролили…         Жизнь моя, жизнь — богохульная проповедь!         Ныне молчу. [1] — Во даёт! — прошептала она с явным восхищением. — «Платим кровавыми в небе планетами»… а твоя-то это видела? Твайлайт бросила на неё взгляд, который по идее должен был напрочь отбить всякую охоту приставать с расспросами. Не получилось, конечно. — А вот начало фиговое, — с видом прожжённого критика заметила Скуталу. — «Мелко, гнусаво, чуть слышно»… пф! Кто бы говорил! С этим спорить было трудно, и Твайлайт молча кивнула. Она буквально вчера читала второй из выпрошенных свитков… а ведь в нём было только самое начало. Скуталу будто прочла её мысли и тут же поинтересовалась: — А тот рассказ… это когда было-то? — В сто девяносто втором. — До? — Ну не после же. А он вам всем троим, что ли, рассказывал? Судя по началу… — Ага…

***

«Довольно позорно в тринадцать лет ходить без метки — спросите кого угодно, и кто угодно вам подтвердит. Ну, может, не кто угодно, но четверо из пяти подтвердят, и вы трое среди них точно будете. Ко мне всё это, впрочем, не особо относилось. Во-первых, я на эти тринадцать лет просто не выглядел, и впереди у меня этих лет ещё… побольше было, чем у других. Некуда торопиться. А во-вторых, родители давно объяснили, что тут в любом случае нужно просто немного подождать. Всем так объясняют, но в моём случае родителям уж точно верить можно было. Потому что ждать они умели как никто. В прямом смысле. Ну и я уже успел кое-чему научиться — почти четыре года прошло, как выбрал, в конце концов. Ну, а про то, что на чужие глупости не стоит обращать внимание, и говорить нечего. Этому тогда же и научился… вернее, научили. Я валялся на своём любимом месте — его за день так хорошо солнцем нагревало, потом несколько часов тепло держалось — и листал один из альбомов тёти Гэри. Собственно, у нас читать больше нечего было, да только и те альбомы читать не перечитать, я тогда даже трети не осилил. Солнце зашло с полчаса назад, кого другого на моём месте родители могли бы и шугануть — а вот нечего в темноте глаза портить! — но это, опять же, не ко мне. По тропинке снизу затопали копыта. Я поначалу решил было, что кто-то из старших возвращается, но потом стало слышно получше — нет, это явно не из наших. Из наших-то я любого по шагам опознать мог. Из деревни, стало быть. После захода солнца. Очень интересно. И это при том, что я никаких поводов к таким визитам не давал, я у деревенских вообще уже неделю как не появлялся. Значит, что-то случилось… ну, сейчас выйдет отец и разберётся, а заодно и я всё услышу. А тут сам староста пожаловал! Это не просто что-то случилось, а наверняка что-то серьёзное. Хотя как тут скажешь… после того случая они к нам вообще старались лишний раз не заходить, а староста — он вроде как местная власть, и кому же как не ему? Папа к нему, как всегда при посторонних, в этом плаще с капюшоном вышел… дурацкий обычай, по-моему. Для деревенских мы были какой-то чудно́й общиной со своими понятиями, они к нам и так не лезли… а всё равно: метки плащами закрывать и через раз обращаться друг к другу по изменённым именам. Чтобы, значит, не знали, сколько нас здесь и кто есть кто. Хорошо хоть, на меня эта ерунда не распространялась, меня ни с кем из наших всё одно не спутать было. Хотя полным именем при чужих тоже не звали, на будущее вроде как. — Чем можем помочь, господин староста? — Беда у нас, господин… — Тингл. Надо же, папа настоящим именем назвался. Хотя понятно: если беда, тут не до увёрток. Чтобы, значит, говорить как есть и на лишние соображения время не тратить. — Беда, господин Тингл! Стена дома обвалилась и крыша рухнула. Четверо внутри были… — Развалины разбирать нужно? Нас здесь сейчас только трое, но… — Это-то мы сами! А вот покалечило их… одного серьёзно… племянник мой… Племянник старосты… этого я хорошо помнил. Он тогда вторым бросил в меня камень… а первым, кстати, был внук. Ну, тот вообще полный дурак, как не в деда… — Спрингсайн! Тётя выскочила из пещеры уже с сумками, она у нас травницей была. Слышала разговор, конечно. — Сайни, что тут можно сделать? — А что сделаешь? Боль снять. Раны обработать и перевязать. Вывихи вправить, переломы собрать и шины наложить. — Обе задние ноги раздробило в осколки… — всхлипнул староста. Тётя безнадежно присвистнула: — Это настоящий врач нужен! Хирург. И то неизвестно, чем кончится. Что смогу, конечно… — она сделала движение умчаться, но папа остановил: — Стой! Если нужен врач… возьми маячок… Он кинул ей телекинезом стеклянный шарик. Тётя подпрыгнула, поймала его сумкой и унеслась по тропинке. — Телепортация?! — Староста подскочил. — Вы… можете? — Нет, к сожалению. Слишком редкий дар, даже по нашим меркам. Мои таланты лежат в другой области. Это да. Папин талант — погодная магия, даром что он был не пегас, а единорог, у него и метка была с молнией. Ещё бóльшая редкость, чем телепортация, кстати. — Тогда как? — Ближайшая настоящая больница, при которой точно есть мастер телепортации — в Толл-Тейле. Нужно отнести туда парный маячок. — Думали уж! Не маячок, а хоть письмо… деревню нашу там и так знать должны. Никто из наших не взялся: ночь, далеко… да вы ж их сами знаете, они и днём-то… Ну это да, дело известное. Деревня фермерская, пегасов в ней тогда была одна семья, пятеро, и те все земные. Из тех, что самое большее котёнка с дерева снять могут. Собственно, и единороги примерно такие же. — На ваших надежда… ох… — Староста как сдулся. Посмотрел на меня, на тропинку, по которой тётя убежала. — Трое вас сейчас, вы сказали? Ну, значит, всё… Интересно, это то, о чём подумалось? — Чейзи! Ты слышал. — Да, пап. — То самое, оно и есть. Я развёл крылья, глянул на перья. В порядке, конечно. Закрыл книжку и встал. — Э… вы что задумали, а? — до старосты тоже начало доходить. — С ума, что ли, сошли? Мало нам своих четырёх калек, ещё и вашего парня гробить?! — Парня не так-то легко угробить. Ваши дети, помнится, не смогли. Староста аж пятнами пошёл, я прямо залюбовался. Однако настырный он был, этого у него не отнять. — Нет уж, вы как хотите, а я… — Чейзи, сходи пока за сумкой. Я потащил книгу на место. Пока искал в пещере сумку, снаружи было тихо. Насколько я знал папин арсенал… Выхожу — ну, точно. Стоит пан староста, как чурка с глазами… собственно, так это заклинание и называется. Всё видишь, всё слышишь, а пошевелиться или вякнуть никак. Оно боевое вообще-то, хоть и «чистое»… в меня сколько раз им прилетало, когда учили на земле драться… Папа рассматривал высвеченную на земле карту, а рядом с ним лежало придавленное вторым маячком письмо — успел уже написать как-то. — Где там в Толл-Тейле больница, я не знаю, да и неважно. Добраться до любого пригорода, там поднять тревогу и дальше уже всё сделают сами. Полетишь? — Нужно. — Так. Сколько у тебя уйдёт времени? — Часа три где-то, может чуть-чуть меньше. — Не много? Я твою скорость знаю, скоро маму догонишь. Даже с поправкой на усталость я бы сказал — два с половиной. — Не по прямой же, вот так… — я черкнул копытом по земле: длинная линия немного в сторону от Толл-Тейла, потом покороче уже в сам город. — Смысл? — Мама сто раз говорила, в таких случаях надо не быстрее, а чтобы точно долететь. Это два звёздных курса, мне по ним легче будет держать. — Ну, тут я тебе не советчик. А поворачивать как будешь? — Вот же озеро. Ориентир. Ночь лунная, отражение далеко видно. — Отражение… я бы на твоем месте не слишком на него рассчитывал… — папа говорил рассеянно, видимо, в этот момент «брал погоду». — Смотри. — На карту наложилась иллюзия. Я как глянул, так у меня и вырвалось. Такие слова по такому возрасту не то что говорить — знать не полагается. Папа, впрочем, пропустил мимо ушей. — Ну? Видишь, облачность сплошная. — Поднырну пару раз, сориентируюсь. Озеро здоровенное, увижу и без отражения. — А если внизу гроза? Вот эта как раз туда движется и как раз к тому времени. Тоже поднырнёшь? Или ты уже нырял в грозу? Ой, неудобный какой вопрос-то… Врать нехорошо, и ответить «надвое» никак — спрошено слишком уж прямо. А лезть в грозу мне запрещали не то что сто раз — наверно, все сто тысяч, если не больше. — Значит, воспользуюсь самой грозой как ориентиром. — Ненадёжно. — Ну, поверну по счислению. — Смотри, не наисчисляй там. Ветер. — Пап, я умею считать снос, меня дядя Винд Виспер учил. Представляешь два круга по соотношению скоростей, тогда проекция с ветрового на курсовую линию… — Достаточно. Этот экзамен ты сейчас будешь сдавать не мне и даже не дяде. Что я могу сделать? Взлётный коридор сквозь облачность пробью. Начальный курс подсвечу… ты знаешь как. Где-то полчаса точная трасса у тебя будет. — Помигай через десять и двадцать минут, ладно? Посчитаю взмахи, будет ещё один ориентир. — Хорошо… Храни тебя Ночь… Вокруг плеч обвились ремни нагрудной сумки, в сумке обёрнутый письмом маячок. — Пап, не беспокойся. Вы в тринадцать лет уже… — ой, тут же староста. — Это не то, к чему следует стремиться. Подожди! Если почувствуешь, что выдыхаешься или теряешь ориентировку — спускайся и садись немедленно! Хоть через грозу, хоть как! В любой город, в любую деревню. Ты вестник беды и вправе требовать любую помощь — тебе не могут отказать, это закон! Гордость здесь неуместна, понял?! — Знаю, пап, но я долечу. Я ушёл в ночное небо, где передо мной уже начинали расходиться облака. В вертикальном створе развернулся луч. На самом деле это не луч вовсе, и видно его не глазами. Какие-то колебания воздушной магии — главное, что им ни облака, ни ветер не мешают, и пегасы их чувствуют. Из наших единорогов такое только папа умел, и то говорил, что случайно освоил. Облака остались внизу, коридор затянулся. Поверху всегда хорошо — не болтает, видно далеко, над тобой яркие звёзды. Летать, не видя земли, совсем не страшно, а в детстве так даже и лучше: на облака можно лечь. Маленьким жеребятам так и вдалбливают: если устал, запаниковал или заблудился — заваливайся на первое облако, раскидывай ноги в стороны, заякоривайся и ори благим матом. В моём случае, правда, это не вариант — тут хоть заорись. Даже просто отдохнуть нельзя, с облака в такой ветер уже не взлететь. Здесь-то он много сильнее чем у земли, а массы у меня всего ничего, сдует и понесёт. Скорости ветра можно противопоставить только свою скорость, и терять её нельзя. Про это даже поговорка есть неприличная. Луч замигал. Десять минут и… шестьсот десять взмахов насчитал. Немного, хотя оно и понятно: взлёт и набор съели. Дальше должно быть где-то под семьсот. Ветер, к слову, не самый плохой оказался. «Справа вползадницы», он хоть и сносит, но и ускоряет тоже. И ровный… тьфу-тьфу-тьфу, чтобы не сглазить, конечно. И гроза, похоже, собиралась — вон какие высверки впереди. Пока, правда, трудно сказать, там это или не там. Прикинул — даже если меня и снесёт, то в нужную сторону, я ж начальный курс правее брал. Нет, это я правильно с трассой решил… Снова замигало. Шестьсот девяносто. Ну тоже правильно, дальше чуть подустану, взмахи будут чаще, как раз примерно по семьсот и получится. Главное не начать частить слишком сильно, от этого устанешь моментально, мама все уши прожужжала. Над облаками ночью очень красиво, гораздо красивее чем днём. Солнечный свет почти не оставляет теней: сверху голубое, а снизу белое и серое, вот и всё, ну иногда земля чуть просвечивает. Зато ночью в лунном свете сразу понимаешь, что облака объёмные — сплошные тени и всё постоянно меняется. А звёзды яркие и большие, там их всегда видно. Оттуда даже грозы нестрашными кажутся. Ну, облако и облако, выпирает вверх каким-то куполом или наковальней, внутри него что-то светится и переливается. Залюбоваться можно, если, конечно, не знать, чтó там на самом деле творится. Пятьсот семьдесят, а луч уже почти не чувствуется — папа обещал полчаса, на самом деле вышло чуть меньше из-за попутного ветра. Ну, почти попутного. Пора на звёзды переходить, всё равно луч вот-вот потеряется. Семьсот — считаем, что полчаса прошло. Как держать к ветру, я за эти полчаса уже понял: с учётом сноса где-то час с четвертью до поворота, курсовая линия по звёздам в левую бровь. Ещё семь раз по семьсот взмахов… Луне к тому моменту положено оказаться вот здесь. Только бы ветер не переменился, тогда после поворота он станет совсем попутным, можно будет даже отдохнуть немного… в смысле, крылья расслабить. Нет, вроде в задницу дует всё так же и с той же силой. Так, между прочим, и говорят — «чувство задницы», это выражение у пегасов даже неприличным не считается… Звёзды — это друзья. Они никогда не предадут, никуда не денутся и всегда подскажут, надо только их подсказки понимать. Дядя Найтфлайер учил меня по-своему. У него было так: каждая звезда — это кто-то или что-то. Со своим именем и характером. Линия между двумя или тремя звёздами — маленькая история, связывающая их. Звёздная трасса — целая сказка. По звёздной трассе и лететь надо так же, как рассказывать сказку. Если уверен в себе и своей фантазии, слова приходят сами и складываются в сюжет. Если уверен в себе и своих крыльях, звёзды сами ведут тебя и не дают заблудиться. Ночной полёт — это сказка, рассказанная для Ночи. А хорошо рассказанная сказка никогда не заканчивается плохо. Я так и решил, что буду сказочником. В небе и на земле. Эта сказка первая, но их впереди ещё много — для Ночи, звёзд, Луны… и всех, кто захочет слушать. Каждый выбирает для себя — и я выбрал. Первый раз в девять лет, а тут во второй. Шесть раз по семьсот и ещё полтысячи, Луна на месте — пора думать о перемене курса. Внизу, однако, плохо. Прямо подо мной грозовой очаг — папа не ошибся, когда сказал, что мы с ним придём на точку одновременно. Вокруг дождь. Спускаться нельзя. Через грозовое облако вообще можно спускаться только одним способом — пикировать со сложенными крыльями, падать то есть, — и только в одном случае, когда надо срочно сесть. Лететь под ним… так это верный способ схлопотать молнию, а чтобы лезть через грозу обратно вверх, надо быть больным на всю голову. Там такие восходящие потоки, что взрослому дракону крылья переломает. А нырять под дождевое облако — ну, тут страшного, конечно, ничего не случится, вот только с намокшими перьями можно продержаться в воздухе от силы минут пятнадцать, и это слишком мало, нужно-то минут сорок. И не факт вообще, что в дождь получится сориентироваться. Видимость падает так, что даже моё зрение бесполезно. Надо поворачивать по счислению — я всё делал правильно, да и папин расчёт на грозу тоже кое-чего стоит. Три нужные звезды встали в линию прямо по носу: сказка продолжается. Ветер теперь прямо в зад и уже не сдувает хвост на сторону. Считаем — сорок минут, это четыре раза по семьсот, две тысячи восемьсот то есть. На самом деле должно быть побольше, я уже подустал и взмахи участились, но ведь и ветер теперь помогает сильнее. С попутным лучше ошибаться в меньшую сторону: сверх четверти часа не промахнуться всё равно. А четверть часа и под дождём дотянуть можно, ветер поможет… но вот если перелететь, то обратно он будет встречным, и тогда ой. Луне через сорок минут надлежит быть… ага, в сáмом-сáмом уголке левого глаза, очень удобно. Может, чуть-чуть расслабить крылья и отдохнуть на лету? Нет, плохая идея: лишний пересчёт скорости — это лишний шанс где-нибудь ошибиться. Не настолько уж я устал, в крайнем случае можно отдохнуть на последнем участке — там всё будет на глазок, и считать ничего не понадобится. Кстати, как мне этот Толл-Тейл опознать-то? Никогда там не бывал, ни поверху, ни снизу. Впрочем, город не самый маленький, других таких рядом нет. А в немаленьких городах и по ночам огней хватает, как-нибудь увижу. Папа правильно сказал: достаточно сесть в любом пригороде и шум поднять, дальше местные уже без меня разберутся. Это и побыстрее будет, чем если я сам начну больницу искать. Но сначала нужно долететь. Пока не встал на земле как вкопанный и не сложил крылья — полёт не окончен. Две тысячи. По счёту это выходит почти тридцать минут, а по Луне — чуть больше двадцати. Луна надёжнее. Плохо, устал. Два с лишним часа настоящего полёта, это всё-таки совсем не то, что с деревенскими те же два часа в ненастоящий бакбол играться. Впрочем, игры уже несколько лет как кончились… да оно и к лучшему. Когда не тратишь на них время, его остаётся гораздо больше на учёбу и тренировки. А если ещё и в школу ходить не нужно, так учиться совсем ничего не мешает. В школах яблоки и груши считают, а меня учили считать углы, скорости и время. В школах история по книжкам, а мне и так… что-то я отвлёкся. Подходит три тысячи, с поправкой как раз сколько надо. Вот и Луна подтверждает: чуть повернуть голову, и она уходит из поля зрения. Значит, можно спускаться, заодно и крылья немного отдохнут. Пробивать облака не люблю — что снизу вверх, что сверху вниз. Когда привык днём и ночью видеть почти одинаково, а тут вдруг не видишь дальше собственного носа… в общем, по нервам бьёт. Мама, тётя и оба дяди примерно то же самое всегда говорили. Ладно хоть, дождя внизу нет, сталкиваться тут по ночному времени нé с кем и нé с чем… безопасно, но всё равно неприятно. На спуске крылья почти не работают — так, только чтобы скорость поддерживать, а подъёмная сила не нужна. Мимо земли ещё никто не спускался. Тут самое главное не расслабиться, потому что на посадке они очень даже работают. Особенно в ветер. А ветер… сильный он, в общем. Очень сильный. Зато вот внизу просвет в облаках, как раз такой, чтобы в него нырнуть по-быстрому. Когда пикируешь в облако, это выглядит немного жутковато: оно несётся на тебя и кажется, будто сейчас врежешься. Но это ерунда, нужно просто помнить, что оно облако, а не земля, и ты его хочешь именно пройти, а не встать на него. Если будешь думать о нём как о поверхности… да тоже, в общем, ничего страшного — получишь как с размаху подушкой по морде, неприятно, но не смертельно. Пилотаж на малых высотах вот так и отрабатывают, над облаками. Просвет затягивается, но я уже проскользнул — ещё бы понять, где именно. Белёсая дорога — это, конечно, не дорога, а речка. Облака отражает, потому и выглядит так. По карте, Толл-Тейл к северу от неё, то есть от меня правее. Какие-то огоньки там виднеются, и для обычной деревни, пожалуй, многовато. Три-пять минут до них… если исходить из того, что мне туда. Хотя больше просто некуда, я всё правильно делал. Последний вопрос: куда и как садиться. Ну, «куда» — тут особого вопроса нету. К первому же дому, лишь бы площадка перед ним была и свет в окнах горел. Тогда, даже если навернусь, достаточно будет просто поорать — услышат, выскочат и дело сделано. А вот «как»… это сложнее. На посадке сильный попутный ветер только пакостит. По всем правилам, заходить нужно против него… взрослые-то могут как угодно, а я слишком лёгкий — не удержусь на ногах, собьёт, покатит, тут недолго и самомý поломаться. «Строить коробочку» с обратным разворотом? Это заход по-над крышами, об которые может приложить порывом, тоже не сахар. Компромисс — развернуться и зайти вполветра, со скольжением. С боковым у меня вроде неплохо, ноги-то сильные. Вон к тому дому: там и свет в окнах, и лужайка перед ним изрядная. Разворот выглядит со стороны страшновато, но на самом деле не так уж сложен. Правое крыло поджать, перья немного сложить; левое развернуть и выгнуть, перья растопырить; ногами отбалансировать вправо — куча сил собирается вместе и горизонт встаёт вертикально. Но сам при этом только тяжелеешь, а внутренние «верх» и «низ» никуда не сдвигаются. Чуть отбалансировать обратно, и ноги в посадочное положение, сейчас земля передаст привет от ветра… Секунду, а с чего это листву выгнуло по моему посадочному курсу?! Сдвиг ветра?! Какого се… Мать моя пегасиха!!! Да как же это, оказывается, больно-то — гасить боковую скорость задницей об дерево!!! Как будто единоразово оптом выдрали за все проделки с сáмого рождения! Хруста вроде не слышалось, сломать ничего не должен был. Есть там у меня ещё задние ноги или как?! Вроде есть… и даже шевелятся… а хвост? И хвост шевелится. Встать-то получится?.. Ой, нет, лучше и пробовать не надо!! Одно хорошо — драть меня за такую посадку точно не будут. Просто смысла никакого не осталось: всё, что могло прилететь по этому месту, по нему уже прилетело. Вон, аж целое дерево. Главное, обидно-то как, на самом финише! Сказка не закончилась плохо — она закончилась по-дурацки. Впрочем, она ещё и не закончилась, я же не просто так летел. Дурак я, дурак и есть: надо было сесть на каком-нибудь поле за городом, аккуратно, как положено, и дальше ногами! Похоже, придётся засунуть гордость в пострадавшее место и орать благим матом по детскому рецепту. И поору. Но… чуть позже. Должна же быть хоть какая-то польза от этих жеребячьих забав с деревенскими земнопони? Вот камешек подходящий — поставить его аккуратненько на землю, наподдать как следует передним копытом… Есть, есть польза — попал! Окно вдребезги, а вот теперь можно и поорать. — На по-о-о-о-омощь!!! Пожа-а-а-ар!!! Когда нужна помощь от кого незнакомого, всегда лучше орать «пожар!» Тут уж гарантированно выскочат, хотя бы из одного любопытства. А на что другое могут и не выскочить. Вот, выскочили. — Я здесь! Единорог. Не молодой уже, но ещё и не старый. — Здесь?! А пожар у тебя щас будет… знаешь, где?! Знаю-знаю. Уже, и именно там. — Письмо… в сумке… Я попытался отклониться, чтобы удобнее вытаскивать — у него телекинез есть, вот пусть и тащит, — и вдруг завалился набок. Сколько раз слышал выражение «повело»… вот так оно, оказывается, и бывает. Усталость, что ли, накопилась? А тип сообразительный попался. Замолчал, вытащил, развернул, засветил огонёк на роге. Буквально один взгляд кинул, и тут же заорал ещё громче меня: — Астрик! Лови! Дуй в больницу, мухой! — он перебросил письмо и шарик куда-то в сторону дома, там затопали. — Четверо покалеченных… переломы… тридцать миль к востоку от… — Цыц! Там всё написано, через несколько минут отнесут куда надо. С тобой что? — Садился боковым… попал в сдвиг… — Не понял ни рожна… Ладно, расслабься. Расслабься, кому сказано! Тем же телекинезом меня подняли и как тряпочку потащили в дом. — Устал? — Я… да. — Щас. В кои-то веки хоть какая-то польза от тёщи с её бессонницей… — Меня сунули в кровать под одеяло, в зубы ткнули кружку: — Пей! Что-то сонное, судя по вкусу. Ладно, это пусть. Теперь можно. — Ну-ка, что там у тебя… Ого! Красота неописуемая… а впрочем, ерунда. Жить будешь, бегать будешь, летать будешь. Спи давай, всё завтра. Хлопнула дверь, за стеной почти сразу забубнили. Я, пока ещё не отключился, прижался ухом и стал подслушивать. — Что там? Самого бы врачам показать… — Завтра придут героя хвалить, заодно и посмотрят. Нет там ничего серьёзного, синяк во весь круп, только и всего. День полежит, пару дней похромает и зубами поскрипит… сидеть, правда, недельку не сможет. Там как раз родня его заберёт или сам улетит. Я бы на второе поставил. — А он откуда хоть взялся-то? — Из… э… Тьфу. Прикинь, из головы уже выскочило. Там было написано, да я это название сроду не слышал. Явно не с хутора на выселках, если уж и маячок тащил. — Это кто ж его додумался в ночь посылать… Пацану лет одиннадцать, а тут взрослый-то не каждый… — А это не нашего с тобой ума дело. Кто посылал, тем небось на месте виднее было. Завтра проснётся и расскажет… если захочет, конечно. Может, там больше просто некому. Парень-то свою метку не зря носит… Какую метку, у меня же… Да нет, я же вот несколько минут назад себя осматривал… Кое-как изогнувшись, я стащил зубами одеяло. Ух ты, синячище и впрямь знатный, во всё то самое место!.. Звезда и указывающая на неё компасная стрелка. Это хорошо. Я всегда хотел, чтобы у меня была «ночная» метка… ну, со звездой или с Луной. Потому что я же ведь всё-таки…»