Голод

      Дневник принцессы Шайри              Грегор перешёл все границы. Конечно, мы с Робин вчера перемыли ему кости, стряхнули с него пыльцу — Хранитель, и что бы я без неё делала, без своей Робин? Надеюсь, она не пожалела о том, что вернулась домой поздно: мы снова засиделись. Робин сказала, что всё будет в порядке. Что со мной всё в порядке. Она сумела меня успокоить, и сложно ей не верить: Робин чуть старше, умнее, смелее и много что пережила… У меня мурашки, когда я об этом думаю, но, хоть она всё-всё знает (вот настолько я перед ней как открытая книга), никогда меня не винит. Но вспоминаю Грегора, и на сердце становится неспокойно.       Я такого не ожидала. Глупость, да? Чего же я тогда ждала? Загвоздка в том, что я действительно раз за разом, раз за разом верю ему. Ещё вчера утром искренне радовалась, что наконец-то сделаю нечто важное, скажу своё слово, понаблюдаю за процессом изнутри. Так наивно была счастлива, что забыла, каким он бывает. Ничего не заподозрила: сейчас же принято, чтобы наследники раньше вступали на трон и начинали принимать участие в государственных делах: точно знаю, что принца Снежного королевства готовили к престолу с детства — он и в заседаниях иногда участвует, и считается завидным женихом (наверняка и королём будет чудесным). Да и Тридевятое так делает — Дженнифер Валери Мэй младше меня, а уже была на Международном летнем саммите в прошлом году. Чем я хуже её?..       Всем. Я некрасивая. Я не волшебница. У меня нет семьи, которая меня бы оберегала и любила. Я не верю, что Грегор на самом деле обо мне заботится, как бы он ни притворялся, что переживает за моё «здоровье». И если он не любил меня даже ребёнком, когда это, казалось бы, полагалось делать, то и сейчас не полюбит. Но понимаю: любовь тяжело достаётся и сама я пока любви не заслуживаю — иначе почему череда нелюбви всё длится, длится, тянется и никак не прекращается?       Грегор… Самое противное имя, которое только можно выдумать. Оно напоминает мне ворох извивающихся червей. Ему хорошо подходит. Но это я просто глупо злорадствую. Червяков можно раздавить или положить в банку, отнести куда-нибудь далеко-далеко и выпустить. Но от Грегора так легко не избавиться. Он сильнее, тут не поспоришь.       У меня до сих пор плохое предчувствие из-за слухов о новых указах. Мне неловко так думать, мне стыдно злиться на него, но я думаю, думаю, я так хочу… У него ничего не останется, когда я стану королевой: ни места в палате министров, ни поста советника, ни, естественно, трона. Никакой власти. Жестоко, но, если не отберу у него всё, предам себя и пожалею.       Шайри хотела, чтобы ей принесли завтрак в чайную. Завтракать в столовой, с Грегором, она не любила. Она и вовсе не вышла бы из комнаты и не совершила бы ошибку, если бы не одно но: свежую прессу доставили в то утро не в столовую, а прямо к двери спальни. И газет было несколько.       Принцесса не знала, зачем читать напечатанные новости — их вполне можно было бы увидеть и в Волшебнете: они могли или попасться среди постов «Трюкграма», или на новостных сайтах. Что за привычка была у Грегора: вальяжно расположиться за обеденным столом, откинуться на спинку стула, окинуть окружающих многозначительным взглядом и начать читать, укрывшись за широкими страницами? К чему это? Тем более сам он часто и становится главным героем заметок: зачем читать о самом себе?       Шайри знала только одно: новость, которую она бы прочитала в Волшебнете, не произвела бы на неё такого впечатления, как напечатанная.       Целый разворот с подробной статьей, цветная яркая фотография с серьёзным Грегором в «Главных новостях».       Рассказ о собрании, несколько снимков и ответы на вопросы журналистов в «Первой!» газете.       Анализ готовящихся указов и разъяснения в деловом журнале «Владыка умов».       И везде — жёсткое лицо, к тому же самодовольное, блестящие безумием глаза. Совсем не тот человек, которого она видела до собрания: якобы сочувствующе поджимающего губы, якобы заботящегося о её здоровье, якобы вежливым, ласковым тоном называющего её «бедняжкой» и не менее нежно — «чудовищем». Везде крупные буквы заголовков. Вынесенные отдельно и выделенные цветом или напечатанные другим шрифтом цитаты. Каждая строчка — ножом по сердцу.       Шайри читала и не верила. Каждый символ словно издевался над ней, специально пугал, насмехаясь, тревожил. И эти «остроумные» метафоры, «меткая» игра слов: «подсластить жизнь Сахарным землям», «тёмные дела», «высосать силы у Тёмного Ордена».       Шайри ничего не могла поделать: она чувствовала, что это её вина. Надо было настоять на том, чтобы присутствовать вчера на собрании, выступить против, сказать речь, хоть что-то… Грегор говорил вчера, что всё под контролем («Ты знала, знала, знала, что так будет»). И что же в итоге?       «Главный министр заявил, что ответит на провокации Тёмного Ордена».       «Кровавому беспределу должен прийти конец!»       «Правительство обсудит запреты на брак человека с волшебными существами и энергетическое донорство».       «Мы не товар для зараженных скверной: в королевстве запретят «кровавую проституцию».       Вчера Совет обсуждал масштабную серию указов, направленную на ограничения для волшебных существ королевства, — и особенно, хотя мало кто говорил об этом прямо, для вампиров. На первых порах…       И это в современном мире. В мире, где есть Светлый Орден, выступающий против неравенства, войн и без того мягко контролирующий ситуацию с магией. Мире, где важны международные законы, которые принимают правители всех стран на саммитах зимой и летом. Мире, где ценны любезность и дружелюбие, где люди вновь вернулись к этикету, чтобы больше сплотиться и начать лучше понимать друг друга. Даже до Движения такие меры было сложно представить: там — или радикализм, прямые обвинения, нескрываемая злоба, или ничего. Никаких попыток выдать ограничения свобод за справедливость и нежность.       Катастрофа.       «Это сон, просто какой-то сон», — повторяла Шайри мысленно. Но это был не сон, к большому, большому сожалению. Грегор и правда что-то задумал. Он вчера не обманул: давно не было таких мер, на настолько глобальном уровне. А тут вдруг что-то на него нашло… Словно бы хотел… что? Нагнать упущенное? Заявить о себе на мировой арене? Специально разозлить Шайри?       «Он знал, что это меня заденет».       «Меньше чем за полгода до моей коронации…»       «Но это абсурд».       «Знал».       «Меньше чем за полгода…»       «Абсурд».       «Меньше чем…»       «Знал…»       Шайри просмотрела статьи совсем бегло, но этого хватило, чтобы внутри вспыхнуло негодование. «Владыка умов» и вовсе писал, что указы, которые Грегор хотел подготовить и утвердить в начале следующего года, не выступают напрямую против волшебных существ — только «направлены на борьбу с особо опасными представителями, которые конфликтуют с действующей властью и не воспринимают моральные нормы людей всерьёз» (Шайри чуть не уснула, пока дочитала это предложение). Журнал подчёркивал, что мир слишком изменился и стал более терпимым, что Светлая сторона вне опасности, что магия плотно вошла в жизнь людей, будь то волшебнологии, сфера транспорта или обучение магии сотрудников Светлого Ордена. Шайри — почему же это? — не верила ни единому слову. Это только пока так. Только пока терпимо, только пока неопасно, с оговорками. А сколько нового можно запретить в последующем?       Шайри думала. Чушь, что волшебные существа — главная причина проблем королевства, чушь, что Грегор вдруг искренне забеспокоился из-за них. О нет, он и раньше не поощрял магию («скверна», «монстр», ещё нападёшь»). Конечно, нет. У него не было при дворе колдуньи или мага, он мало сотрудничал с волшебниками Светлого Ордена, не торопился вводить в школах магические предметы, которые лет восемь назад начали появляться в образовательных программах многих королевств. Но в то же время был не против ездить на роскошных экипажах, посыпанных пыльцой, не усложнял отношений с соседями и не трогал ведьм. И почему же он именно сейчас решил уделить волшебным существам такое пристальное внимание? Как давно появлялись новости о массовых проклятиях или насланных болезнях? О смертях из-за вампиров? О похищенных фейри детях? И чем так плохо донорство?       «Лучше, чтобы вампиры нападали?»       «Лучше их совсем истребить».       Провокации… Как это абстрактно и обвиняюще звучит! Что это вообще значит? Насколько провокационно высказать мнение, которое кому-то может не понравиться? Если это тоже провокация, то что ж… Шайри для Грегора и сама была олицетворением провокации. По неугодности ему ей не было равных.       Шайри дошла до низа стопки. Там оставался ещё один журнал — «Шик, блеск», издание с заметками о светской жизни, провокационными фото и скандальными новостями — лучше сказать, сплетнями. Шайри недоумевающе оглядела первую полосу: вот уж не ожидала, что Грегор читает нечто подобное. Да и кто воспринимает жёлтую прессу всерьёз? И ничего не указывало на то, что в выпуске хоть что-то напечатано о собрании. Кроме фразы в правом нижнем углу: «Тёмные секреты королевского замка?»       Шайри судорожно долистала до указанной страницы. Казалось, ещё секунду, и она услышит визгливый, сварливый голос автора статьи, очевидно метящего в местные Риты Скитер.       «Что ж, обсуждайте-обсуждайте указы, многоуважаемые коллеги, если вам кажется, что вы в них разбираетесь. А пока вы обсуждаете, мы в это время обратили внимание на нечто действительно горячее (и мы не только о министрах в этих узких брючках!). Галадриэль, ты сейчас умрёшь! Главный министр вчера заметил, что при дворе сейчас тяжёлые времена, а наследнице нездоровится и поэтому приходится принимать серьёзные меры. Сложили ли вы два и два? Как думаете, почему из замка так часто уходит прислуга? Почему наследница не появляется на людях? Что скрывают стены замка — и его жители? То-то и оно… Это специальный выпуск рубрики «Теория заговора», не перелистывайте!..»       Шайри вчиталась ещё раз, и по телу прошла дрожь.       Зато вот к журналистам Грегор слишком безразличен.       Она кожей почувствовала, как равнодушен автор статьи, кто бы это ни был, и как ей желают зла — тот, кто придумал это принести. И тот — та, — кто принёс.       — Ваше высочество…       Шайри резко вскинула голову и увидела приближающуюся к ней Фелисити.       — Хотела спросить, какой напиток вам приготовить к завтраку…       Шайри в упор посмотрела на экономку и подняла журнал выше, чтобы та видела обложку. Фелисити застыла.       — Это принесли вы?       Шайри захотелось по-детски обидеться на неё: а ведь утром она ещё так беззаботно улыбалась, хлопоча в комнате и помогая привести в порядок волосы и переодеться. Если это она, то никакого доверия быть и не может. Пусть убирает дочиста комнату, пусть приносит цветы и распыляет духи, пусть помогает одеться и сделать причёску, пусть даже принимает Робин и осыпает Шайри комплиментами, пусть укутывает заботой и вежливостью… Никакого.       — Газеты — да, но этого журнала я не помню, — спокойно сказала Фелисити. — Что-то произошло? Могу узнать, кто это сделал.       — Вы сами их читали сегодня?       Фелисити покачала головой. Шайри поджала губы.       — Попросите подать мне завтрак внизу.       Шайри спустилась в столовую решительно, но, только завтрак начался, засомневалась: сказать или не стоит? Одно дело — действия и слова, которые она представляла себе в голове («Я ему устрою!»), другое — их воплощение в реальность.       Грегор сидел как ни в чём не бывало и выглядел как обычно — хотя и буднично, но с иголочки: серая рубашка, светлые брюки с высокой талией и широким поясом. Волосы аккуратно зачесаны назад, лицо выбрито. Он готовился. У него были силы думать о том, какую рубашку сегодня надеть, звать прислугу и распоряжаться принести одежду. Он не провёл бессонную ночь, размышляя, что совершает огромную ошибку, что многие пострадают от его решения. Ему… всё равно? Только лицо выдавало его. Только оно и намекало, что этот человек способен на многое.       Шайри украдкой смотрела на Грегора, мешая густой горячий шоколад и никак не решаясь заговорить. Сейчас… Нет, не стоит… А может, да? Или нет… Она пыталась понять, о чём он думает. Но он тоже просто молчал и неторопливо ел, явно наслаждаясь и традиционным шоколадным напитком со специями, и воздушным омлетом с сыром, и миниатюрными сэндвичами с зеленью и слабосолёной рыбой, и мини-тарталетками с запечёнными персиками и вишнёвым муссом. Шайри, чтобы не вызвать лишних вопросов, пробовала блюда понемногу, но через силу — аппетит испортили тревожные мысли. Никогда ещё любимый и самый важный приём пищи, не считая чаепитий с Робин и традиционного кусочка шоколада в полдник, не был настолько мучительным.        «Сказать или…»       — Шайри!       Она вздрогнула и подняла глаза. Так долго готовилась заговорить, что обращение Грегора застало врасплох. Он выжидающе смотрел с неласковой улыбкой.       — Решила порадовать меня присутствием на завтраке, но даже слова не скажешь. Давай, говори. Ты бы ни за что не пришла просто так. Такой, как ты, точно что-то нужно.       «Такой, как ты». Шайри не знала, что это значит. Будто бы она просила что-то постоянно. Будто бы капризничала, выпрашивая платья, экипажи, украшения. Будто бы он управлял ею, вынуждал спрашивать разрешения, прежде чем что-то позволить, потакал ей.       «Вот тебе новое платьице. Хорошая девочка, ты заслужила».       Шайри проигнорировала замечание, но отвела взгляд.       — Да так… прочитала газету сегодня и… не знала, что тебе интересны… сплетни…       Оказывается, узор на салфетках был таким витиеватым. А скатерть (только не смотреть, не смотреть на него), похоже, постелили совсем свежую сегодня. И как это служанки (он уничтожит тебя, уничтожит) всё успевают?..       — О, так ты действительно всё прочитала, — протянул Грегор и с наслаждением отпил из чашки с шоколадом. — Не ожидал… Некоторые заметки получились очень забавными.       — Не знаю… — уронила Шайри. — Понимаю, новые времена, все открыты, всем нравится, когда правители выглядят знаменитостями… Но кажется, мы позволяем прессе… слишком много.       Грегор хмыкнул, и его лицо стало походить на застывшую маску.       — Вот уж не думал, что ты забоишься журналистов. Глупости: это всего-то краска на бумаге, напечатанные слова — сколько их было и ещё будет? На море шторм, сирена поёт. Я даже разочарован: как легко тебя задеть, надо же.       — Ты намекнул журналистам, что я нездорова, — тихо продолжила Шайри дрожащим голосом. Как же сложно бывает сказать всего несколько слов… — Но это не так. Я вчера хорошо себя чувствовала.       — Нет-нет, не стоит отпираться: я хорошо вижу, когда тебе плохо. Я всё прекрасно понимаю. И в любом случае нужно было объяснить, почему ты не появляешься на заседаниях, хотя коронация близится. А уж что об этом думать, пусть решат сами люди. Хотя да, народ может быть жесток и несправедлив.       Шайри собралась с духом.       — Я как раз хотела спросить о заседании, — наконец выпалила она. — О новых законах.       Шайри ненавидела себя. За то, как она это сказала, за то, что сказала вообще… Это плохая затея. Почему в такие моменты никогда не получается говорить ровно, плавно, уверенно, громко? Лучше бы сидела и молчала.       — Польщён, что ты спрашиваешь. — Грегор заинтересованно взглянул на Шайри. — Всё же это не то же самое, что тортики печь и легкомысленно хлопать ресничками.       «Вот заладил… Когда меня интересовало только это? Сам запретил участвовать…»       — Это большой шаг для нашего королевства. — продолжал тем временем Грегор. — Я долго решался, но наконец-то мы сможем заявить о себе, набрать силу. Пусть остальные якшаются с волшебным сбродом. Верно? Что ты думаешь?       «Это катастрофа», — думала Шайри.       «Это приведет к трагедии и отвернет от нас другие страны», — думала Шайри.       «Это все разрушит, заставит всех страдать. Светлый Орден обвинит нас во всех грехах, а Путешественники больше не захотят сюда приезжать…»       — Не знаю, — пролепетала Шайри. — Наверное, это слишком.       — Слишком? — ухмыльнулся Грегор. — Вот оно что, моя дорогая: ты решила, как чувствую, устроить серьёзный разговор: даже недовольно губки поджала. Всё ты обижаешься, словно и не наследница государства, а маленькая девочка…       — Я вовсе не обижаюсь.       — Конечно, конечно. Хорошо, сыграю с тобой в эту игру, а то начнётся… И что же для тебя слишком, позволь спросить? Моя решительность, смелость и предусмотрительность? Забота о королевстве? А я-то думал, что это и должно быть важно для правителя.       Переговорить Грегора было сложно: Шайри успевала сказать одно слово — Грегор разражался тирадой из нескольких хлёстких фраз. Так венчик взбивает масло: не дождёшься, пока оно растает до конца, начнёшь слишком рано — и оно потеряет гладкость, расслоится и превратится в хлопья. Шайри поняла: ничего её не ждёт в этом споре. Только поражение — горькое, стыдное.       — Ты понимаешь, о чём я, — попробовала настоять Шайри. — Нам не стоит запрещать донорство.       — Нам! Будто бы ты имеешь отношение к делам королевства.       — Разве нет? — Она удивилась, как сурово это прозвучало, и сама же испугалась жёсткости в своём голосе. Но Грегора таким было не напугать.       — Конечно! — воскликнул тот с горчащей сладостью в голосе — словно дно кастрюли были недостаточно толстым и карамель подгорела. — Конечно нет, моя милая. До твоего правления ещё столько времени, а ты пока занята сплетнями с подружкой, тортиками и своей болезнью. Оно и понятно: как, как в таком состоянии, когда ты постоянно болеешь, думать о государстве? Поэтому страна на мне, и только. А я… Я всего лишь глас народа: чувствую, что нужно людям, и даю им это.       — Думаю, никто не оценит запрет донорства, — прошептала Шайри и сразу осеклась. Как же зря она это сказала…       Никто… Мало кто, не все, но не никто. Шайри представила эту картину. Некто, считающий себя образцовым гражданином государства, уверенный, что любой закон всегда будет на его стороне, читает сегодняшнюю прессу, натыкается на новости в Волшебнете, смотрит сюжет по телевизору и одобрительно кивает: «Наконец-то! Так и надо! Зададим им!»       В индивидуальном учебном курсе Шайри про волшебных существ рассказывали мало. Учебная программа Шайри концентрировалась на политике, истории, этикете, литературе, включала материалы по притворству и теории об Авторстве и Пути Героя, но про волшебных существ наставники рассказывали ей мало. Зельеварение, сражения с Тьмой, основы магии и особенности магической энергии — всё это прошло мимо неё: то ли из-за ухищрений Грегора, то ли из-за убеждений наставника, а может, курс всего-навсего был устаревшим и давно не дополнялся. Тогда Шайри сама начинала искать: исследовала библиотеку замка, пытаясь найти хоть что-то, забиралась в глубины Волшебнета, что-то — робко, осторожно — спрашивала у папы (он отвечал, но они так мало виделись: Шайри не хотела, чтобы их встречи превращались в лекции).       Несколько раз Шайри слышала, как жители королевства выходили на улицы, размахивали плакатами и выкрикивали лозунги, и правда требуя запретить сдавать кровь для вампиров и идти к ним в услужение. Вот они-то и поддержат Грегора. И кажется, их так много, только они и существуют. Им не скажешь, что люди сами выбирают такой путь, что ничего опасного и неразумного в этом нет, и Орден с этим согласен, что это единственный способ, чтобы никто не нападал.       Грегор тихо цокнул языком.       — Я так и знал, я готовился к этому разговору. Проницательность меня не подвела. Я так понимаю, сейчас ты начнёшь говорить, как хороша магия в целом, — к этому всё идёт? Давай, расскажи мне, как мы не можем без неё жить. За столько лет жизни я понял одно: магия — грязь. Она развращает, расслабляет, затуманивает человеку мозг. В один момент у мага ничего не остается, кроме волшебства, — он постоянно обращается только к нему, ему хочется всё больше и больше, его внутренняя энергия растет, магия тоже… Такие люди становятся опасны, безумны. Человеку нужно развивать ум и дух, чтобы не надеяться ни на какую там внутреннюю силу.       Магия — грязь? В каком году он живёт? Магия — это возможности. Это сила воли. Это свобода.       — А волшебные существа… Мы всё же гуманное государство. Никто их не трогает, но если речь заходит о защите интересов государства, то я всегда настроен решительно. То, что может нам повредить, нужно пресекать. Они возомнили себя выше нас. Они отстранены, непонятны, дики и безобразны. Но им нечем гордиться. Мы должны пресечь их самолюбие на корню, показать, что они другие, выдвинуть свои условия. Подумай сама: наше королевство всегда отличалось своими незыблемыми традициями. Мы всегда исправно им следовали, и нам не стоит отступать от избранного пути.       Шайри часто чудилось, что Грегор говорит одно и то же, просто повторяет шаблонные фразы из раза в раз, из раза в раз. Это только казалось, что слов много и все они разные, а на деле…       Удивительно: в речи папы и Грегора было нечто общее. Например, Грегор тоже иногда говорил размеренно, долго, длинными фразами, но, когда говорил папа, Шайри хотелось слушать и слушать его. Слова его были птицами, свободно парящими в небе. Мысль его с каждым словом всегда только крепла, развивалась, для неё не было границ. Папа говорил сложно, вычурно, но доносил обычно очень простые вещи, которые звучали из его уст гениально. И всегда мог сказать что-то новое, дополняя себя. Именно поэтому слова его были так велики, так приятны слуху… И как же прекрасно Грегор умел бесконечно, с умным видом вещать, при этом повторяясь и с каждым словом становясь всё скучнее и всё невыносимее.       Несколько лет Грегор впечатлял. Казался не худшим вариантом уж точно — иногда в борьбе за власть не худший вариант означает лучший. Или раньше тоже были указы… нелепые? Странные. Жестокие — вот это слово. Указы не про права, не про «будет лучше». Указы не «за», а «против». Бесчеловечные. Не для людей и будто бы исходящие тоже не от людей.       Неужели Грегор потерял себя? Перестал свободно мыслить, чувствовать, сопереживать? Неужели такое правда бывает? Из-за чего? Из-за регентства? Правда власть так портит и калечит, так опустошает? И это всего за несколько лет, а что будет дальше?       Шайри так не хочет.       — Не понимаю, о каких традициях речь и почему они так важны. Есть другие королевства, более гибкие в идеях, и есть Орден попаданцев и героев, который диктует правила, которые не всегда опираются на традиции. Поэтому почему бы… Но если тебе не нравится, как ведут себя волшебные существа, то почему бы не договориться с Тёмной стороной? — Шайри казалось, это разумная идея: должно было получиться. — Или обсудить с Орденом?       Грегор перебил её, сделав театрально изумлённое лицо.       — Какая наивность: оказывается, всё в мире решается только переговорами. Другие королевства! И Орден… Вот каковы твои инновационные идеи? Прислушаться к Ордену? И следовать за другими? Делать всё так, как говорят другие? Я разочарован, но не удивлён. Ты ещё так инфантильна, тебе не хватает эрудиции, ты ещё настолько не окрепла в серьёзных делах. Страшно подумать, что будет с королевством после твоей коронации. Тебя же так будет кидать из стороны в сторону: от идей Тридесятого королевства до, упаси Автор, идей королевства Рокового.       — Какой путь тогда предлагаешь ты?       — У нашего королевства богатая история. Мы всегда были приверженцами семейных ценностей, любви к труду, к детям: чего только стоят наши династии кондитеров, которые передают дела и рецепты из поколения в поколения. У нас уникальная культура, мы центр Кондитерских королевств. Всё это — без магии.       «Уникальные особенности, поэтому налоги для кондитерских растут? Культура, поэтому художественные галереи закрываются? — хотела спросить Шайри. Она совершенно не понимала, о чём он говорит. — Приверженцы семейных ценностей, и поэтому родители оставили меня? Поэтому меня недолюбливали? Поэтому…»       — …поэтому у тебя нет жены? — прошептала Шайри, сузив глаза, и посмотрела на Грегора исподлобья.       — Да если б ты только… — угрожающе начал побелевший Грегор, осёкся, разжал челюсти и гордо вздёрнул подбородок, нахмурившись. — Это не имеет никакого значения. Обо мне мы сейчас не говорим.       Шайри поджала губы. Да, главным в разговоре была судьба королевства, а совсем не Грегор. Ей и правда казалось нечестным переходить на личности. Но всё же как гадко и несправедливо: судя по всему, саму Шайри можно было обсуждать бесконечно, в любом разговоре — да даже любая газета могла написать о ней что угодно. То, сколько она ест (много), как выглядит (ярко и нелепо) и говорит (как ребёнок, а не как взрослая девушка), с кем общается (с простолюдинами), что чувствует (плакса!) — всё это Грегор упоминал к месту и не к месту, всё это постепенно становилось предметом для обсуждений в народе. А может быть…       Может быть, ей на самом деле плевать на то, что Грегор творит в королевстве, что написали в сегодняшних газетах и журналах, что говорят о ней… Может, она не поэтому злится, а всё намного глубже и проще одновременно? Может, ей просто хочется, чтобы Грегор поступил по-человечески и защитил её?       — А говорим мы… — с нажимом продолжил Грегор, — о том, что нам нужно сохранить всё это, не дав ничего инородному, чуждому нашей культуре, уничтожить её — а вместе с тем и всё королевство. А чуждое для нас — магия. Не вся, но меру нужно знать. Потеряем истоки — потеряем сильное государство.       Слова застряли в горле — их поток истощился очень быстро. Шайри пожалела, что начала этот разговор. Она уже представляла, как пойдёт в спальню и опишет это в дневнике, попытавшись решить, кто здесь прав, а кто виноват и как надо было отвечать. Стоило ли послушать Грегора? Действительно ли он разбирается во всём лучше? Она бы исправила всё после коронации, но сколько ещё всего он успеет натворить до апреля и сколько понадобится времени, чтобы подготовить людей к новым указам, чтобы проверить, чего они хотят и на чьей они стороне?       Она мельком слышала о положении Шоколадного королевства в мире. Маленькое, консервативное, безнадежное. Потерять сильное государство… Было ли им действительно что терять? Правда ли сила заключается в том, о чём говорит Грегор?       — Девочка моя, — неожиданно мягко обратился к ней Грегор, покачав головой и жалостливо взглянув на неё, и Шайри вздрогнула от склизкого тона. — Что же это такое… Всех-то тебе надо пожалеть, всех убогих. Что же ты так переживаешь за них, за всех этих отродий? За всех монстров?       — Я…       Шайри даже не смогла сразу ответить, настолько вопрос Грегора был аномальным — как же она могла не переживать? Грегор смотрел, гадко улыбаясь.       — Я знаю почему, — сказал он. — Чувствуешь с ними родство?       — Я? — смутилась Шайри и запротестовала: — Нет. Нет.       Она ощутила себя прижатой к стенке. И конечно, тут же поняла, к чему он ведёт. Старая песня, старая рана… Тот же приём, что и вчера. Один в один, один в один. А у неё — та же реакция. Один в один, один в один.       — Да, именно. Ощущаешь связь с этими тварями, когда нападаешь на людей? Мне никак не удаётся уследить за тобой, даже твоя Фелисити всё скрывает. Мне всегда было интересно, что за проклятие на тебе. Как оно появилось? Из-за кого? Может, ты сама вампир? Или обращаешься в зверя? Выбираешься из замка, чтобы выбрать жертву? Почему ты всегда так бледна?       — Не знаю… Нет, — тихо сказала Шайри, плотно прижавшись к спинке стула. — Я ничего не делала.       — Что ж, ты не скажешь мне правду. Но ты же знаешь, я всё выясню, — настойчиво, пылко проговорил Грегор. Он постучал пальцем по столешнице и пригнулся. — Это мой замок, и я должен знать обо всём, что тут происходит. Ты можешь сколько угодно хлопать глазками и делать вид, что ничего не происходит, сколько угодно врать, сколько угодно лицемерить — это неважно. Люди-то уже шепчутся.       Грегор переменился в лице — он снова не походил на человека, которым был в начале завтрака, да что там — секунду назад. Зловещий доппельгангер, тёмный ворон, которого призывает один вид Шайри, который мечтает уничтожить её, пустить ей в грудь пять пуль. Вот-вот раздастся взмах мощных чёрных крыльев, вот-вот глаза сверкнут позолотой, вот-вот вспыхнет пламя. А она… Она лишь волчонок, потерявший хватку и угодивший в ловушку, о которой… подозревал, но будто сам хотел в неё попасть.       — Я уверена, что нет. Эти газеты… их никто не читает!       — Спокойно, спокойно! Что-то ты совсем потеряла лицо. Ты даже не знаешь, что происходит с твоим собственным королевством. Не переживай: я не расскажу, что ты проклята. Но народ не так глуп, как ты думаешь. Люди умны, они на моей стороне — они насторожены к магии. Они уже обо всём догадываются, уже остерегаются тебя. Бедняжка, — покачал головой Грегор, — тебе же ими ещё править, терпеть всю эту ненависть к себе. Указы можно придумать другие, какие угодно, но… Готов ли к этому народ? Думаешь, им так просто принять что-то новое? Даже не знаю, позволят ли тебе взойти на трон, стоит ли тебе пытаться…       Шайри смотрела на Грегора во все глаза. Её будто оглушили. Горло уже щипало, аппетит окончательно пропал.       Они часто ссорились, и чего только Грегор ни говорил ей. Но проклятие… Они никогда не обсуждали его так. Никогда Грегор не говорил, что это препятствие на пути к трону. Никогда. Теперь выходит, она не могла ничего сделать с тем, что она… что? Не сможет стать королевой. Не сможет.       «Я в ловушке. В ловушке. Ловушке. Я в ловушке».       — По указу трон должен быть моим. Ты не сможешь занять его, отобрать у меня, — только и сказала Шайри. Это были все слова, которые у неё остались.       — По указу…       С Грегора словно маска слетела: исчезла усмешка, не ухмылялись и глаза — только пристально и жёстко смотрели на неё. Грегор отложил приборы и встал. Завтрак окончен — разговор тоже.       — По ещё одному указу — который я приму сразу после запрета донорства — на троне скоро не сможет быть испорченной крови. Никакой развитой магии, никаких проклятий. Это будет революция: мы начнём не с низов, а с самих себя. Даже интересно, что ты сделаешь с этим… Так что не переживай. Сама откажешься от трона и сама ко мне прибежишь. Вот увидишь, глупая.       И ушёл.       «Меня ждут дела: я нужен королевству. В отличие от тебя».       «Меня ждут дела, а ты оставайся здесь, мечтай, что будешь королевой».       «Меня ждут дела: мне не до твоих глупых дискуссий. Это я решаю, когда разговор закончен. Последнее слово — всегда за мной».       «А ты здесь что-то решаешь?»       Служанки суетились вокруг, а Шайри сидела почти не шевелясь, не находя в себе сил встать. Словно всё её тело в мгновение потяжелело от груза услышанного. Слабость стала сильнее. Вот что он задумал.       Обречена. Обречена.       Шайри как в тумане дошла до двери и, вырвавшись в коридор, опёрлась о стену. Она пыталась подышать, прийти в себя. К ней тут же бросилась встревоженная Фелисити.       — Нет-нет, — отстранилась Шайри. — Всё в порядке.       Фелисити поджала губы, но спорить не стала, хотя Шайри, конечно, ничего бы ей не сделала за возражение. Но Фелисити была выше этого: оскорбляться, переубеждать, заставлять…       — Я провожу вас, — только и сказала она, опустив обеспокоенные глаза и сцепив руки за спиной.       У себя Шайри сразу же легла в постель, даже не переодевшись. Слабость понемногу отпускала, но от эмоций трясло. До самой спальни они с Фелисити не говорили, и теперь Шайри не радовалась этому так, как обрадовалась бы прежде. Фелисити могла и не подумать ничего плохого, не обидеться, решив, что принцесса просто раскапризничалась, вот и всё, но теперь Шайри казалось, что молчанием её наказывают ещё сильнее, осуждают. А сама она, в свою очередь, должна уступить и довериться, не мучить Фелисити холодностью, отказами, ложью о том, что ничего не происходит. Обидела хорошего, внимательного человека — вот из-за чего её точно стоило бы назвать монстром.       Папа бы наверняка сказал, что и помощь бывает в тягость и нечего обижаться за то, что твои усилия никому не нужны, за то, что сам же и делаешь из кого-то жертву своей помощи — бескорыстной и беспощадной. Но, может, помощь Шайри всё-таки нужнее, чем ей хотелось бы? Может, человеческого отношения хоть от кого-то во дворце ей и не хватало все эти годы? Или так, или желание сдаться чужому сочувствию — это минутная слабость, следствие её слабого же характера.       Уже лёжа в постели, Шайри поняла, что Грегор, сам того не зная, подсказал ей ответ.       «Твоя Фелисити всё скрывает».       Блефовал ли он? Или правда рассчитывал, что экономка станет ему помогать? Выпытывал ли он у неё что-то о Шайри? Пригрозил ли чем-то за молчание? Шайри и подумать было страшно. Но если он возмущался искренне, то это значило одно: забота Фелисити — настоящая и доверять ей точно можно. Только это и успокаивало.       Шайри закуталась в одеяло. Станет ли экономка относиться к ней по-другому, если узнает о проклятии? Фелисити выглядела юной — наверняка она была уже подростком, когда лет восемь-девять назад детей в школах стали учить магии. Но это совсем не значит, конечно, что у неё не могло быть предубеждений. Возможно, расскажи ей Шайри — и Фелисити быстро сменит милость на гнев. Ведь Грегор тоже бывает гуманным, а ещё он умён — если уж такой человек ненавидит её, то значит, её проклятие — это действительно то, что нельзя принять и с чем нельзя смириться. То, с чем нельзя править.       Но что она могла сделать со своей болезнью, как могла вырвать её из своей крови, из души, из разума, из своей жизни?       Шайри встала, вынула из ящика рабочего стола пухлый блокнот — обложка в белый горошек на розовом фоне, чуть вздувшиеся от влажности чернил страницы — и легла обратно. Она пыталась вспомнить детство. Предположительно, прокляли её ещё с рождения или даже до него. Но впервые она узнала о проклятии лет в восемь, незадолго до Движения.       Она не хотела вспоминать. Не хотела. Чем больше она думала о детстве, тем больше ужасалась и тем больше у неё появлялось вопросов. Бесконечные «почему?» и «за что?». Но иначе истоков проклятья было не найти. И она снова и снова вспоминала, надеясь, что память поможет понять, что же с ней случилось.       Шайри крепче вцепилась в руку гувернантки.       — Не уходи, — прошептала она. — Пожалуйста, не бросай меня тут.       Гувернантка присела перед ней. От её доброго взгляда стало даже немного легче.       — Я обещала твоей маме привести тебя. Это приказ, и мне нельзя его не исполнить. Я не могу не послушаться.       — А что случится, если ты не послушаешься? Тебя что, накажут?       — Да. Нельзя не слушаться короля и королеву.       — Даже если они глупые?       Гувернантка чуть улыбнулась, но тут же перестала. Она вдруг побледнела и стала ещё более собранной.       — Я бы очень хотела, чтобы ты сейчас пошла туда. Это ненадолго, всего минут на пять. А потом я позволю тебе съесть ещё одно пирожное. Хорошо?       Шайри, собравшись, кивнула. Ничего не поделать: раз Маргарет просит, то отказать нельзя. Не хочется её расстраивать. Когда другие плачут, это всегда грустно. Хочется, чтобы никто никогда не плакал.       — Вот умница.       Гувернантка робко заглянула в комнатку. В нос ударил приторный запах свечей, комнату окутала дымка. Шайри заморгала, надеясь, что это поможет быстрее привыкнуть к полутьме.       — Ваше величество, её высочество принцесса Шайри здесь, как вы и просили.       — Заходите.       В этой комнате обычно проходили небольшие вечера: гостьи матери здесь отдыхали, пили чай и беседовали. Шайри не знала, как можно так много разговаривать. Да и о чём? Как-то она была на таком вечере: её тогда обступили девушки в платьях и восторгались тем, как она выросла. Она пыталась подслушать, о чём они говорят, но мало что поняла. Одна из них причитала, что готовится восстание, а другая — что война и шансов победить практически нет. Война — Шайри и раньше слышала это слово, но думала, что нападать на других неправильно. Никогда нет причин делать другим плохо просто потому, что так захотелось. И глупо драться за чужую территорию, когда есть своя. Ей показалось, что они обсуждают глупости и что всё, любые проблемы, можно решить очень просто: съесть сладкого или обнять кого-нибудь. В любом случае Шайри так всегда становилось хорошо внутри.       Сегодня же на кофейном столе не было ни чашек и блюдец, ни маленьких печений, ни цветов. Вместо угощений там лежали карты, в центре находился большой стеклянный шар. По одну сторону стола лицом к Шайри сидела мама и обмахивалась разноцветным веером — в комнате было жарко. Напротив неё расположилась женщина в платье и с длинными волосами. Шайри она была не знакома, но принцесса знала, кто это: гадалка. Маргарет объяснила, что мама очень доверяет гадалкам, считает, что те могут видеть Волю Автора, указывать Верный Путь с помощью карт и артефактов, и хочет, чтобы Шайри предсказали будущее. Та не понимала, зачем это нужно, но делать было нечего. Отказаться не получилось.       Мама тяжело поднялась с кресла — она всегда двигалась тяжело и медленно, хотя была стройной и ничем не болела, — и подошла к Шайри.       — Маргарет, она молилась сегодня?       Голос у мамы был высокий и напряжённый, он звучал так, будто ей нездоровилось и она собиралась заплакать. Раньше Шайри думала, что после каждый фразы мамы в королевстве обязательно случается несчастье, — настолько её голос был надрывным.       — Конечно, ваше величество.       Мама покосилась на Шайри.       — Она говорит правду? Смотри, нужно молиться каждый день о том, чтобы к нашему Автору пришла муза и чтобы его перо было послушным. Тогда он позаботится о нас. Он о нас не забудет. Он спасет нас всех. Наши судьбы принадлежат ему.       Шайри кивнула.       — Да, я знаю, мама.       Во мгле комнаты мама казалась призраком, её лицо искажали чёрные тени — обычно добродушное и растерянное, теперь оно было мрачным и злым. Она перевела взгляд на гувернантку.       — Ты мне пока не нужна. Можешь идти.       Дверь за спиной Шайри захлопнулась. Она сделала несколько шагов вперёд и застыла. Никто не говорил ни слова. Что сейчас будет? Слёзы подкатили к горлу.       Шайри слышала, что есть магия, которая могла бы озарить любую комнату. Папа считал, что волшебство — это бесомракие (или ракобесовие, или что-то вроде того — Шайри не запомнила точно). Словом, что магия — это плохо и пользоваться ей не нужно. Но вот бы и Шайри умела так взмахнуть рукой, чтобы стало хоть немного светлее! Неужели от этого кому-то стало бы хуже?       Шайри чувствовала себя абсолютно беспомощно в этой темноте, будто в комнате больше никого не было. Света нескольких свечей на столе было мало, чтобы унять тревогу.       — Мама, мне страшно, — прошептала Шайри. — Попроси включить свет.       Мама бегло взглянула на неё, и Шайри стало не по себе ещё больше.       — Не позорь меня, — ответила она и приложила тыльную сторону ладони ко лбу, вздохнув и прикрыв глаза: — У меня и так болит голова, а ещё ты. Со светом ничегошеньки не получится. Приступайте, — бросила она женщине и встала в дальнем углу комнаты.       Шайри потупила взгляд. Она не хотела обидеть маму и тут же почувствовала себя грустно, что всё-таки это сделала. Сколько раз она обещала вести себя хорошо, но вот снова ничего не получилось. Знает же сама: мама хочет, чтобы она была послушной, милой, улыбчивой девочкой. А Шайри плохая, злая, ещё и задумала плакать. Принцессы не такие. Они не ведут себя так. Нет, так нельзя. Маму она больше не разочарует. Хватит плакать и бояться. Она уже взрослая.       Шайри вытерла слёзы и направилась к креслу, стараясь шагать уверенно.       — Садись, дитя, — сказала гадалка, не оборачиваясь, и указала взмахом руки на освободившееся кресло.       Шайри почувствовала, что становится легче: голос у женщины был мягким, приятным и завораживающим. Она даже захотела, чтобы гадалка сказала что-нибудь ещё. Может, всё и правда будет не так уж и страшно? Люди с таким голосом не бывают злыми.       Подойдя ближе и наконец сев, Шайри рассмотрела и лицо женщины: у неё были большие глаза, маленькое личико с ровной светлой кожей и волосы, на вид такие мягкие, что к ним хотелось прикоснуться. Выглядела она очень молодо — наверное, даже моложе мамы, — хотя со спины казалось уже совсем взрослой.       — Знаешь, кто я? — спросила гадалка, вертя в руках колоду карт.       — Да, — набравшись смелости, сказала Шайри. — Колдунья.       — Правильно. Но не просто. Я работаю с судьбой. Если люди хотят узнать будущее, то я помогаю им. Сейчас мы узнаём твоё. Хочешь?       Шайри чувствовала, что мама наблюдает.       «Я хорошая принцесса».       «Я хорошая девочка».       — Да.       Женщина подвинула к ней стеклянный шар на подставке. Внутри вился дым.       — Приложи к нему руку. Чуть сверху. Да, вот так, прекрасно.       Почти сразу Шайри услышала шёпот — слов было не разобрать. Потом голос начал становиться громче и громче, превратился в гул. Шайри подавила в себе желание убрать руку. Нельзя. Нельзя.       — Великие духи, покажите мне судьбу этой девочки.       Шар вспыхнул, и Шайри зажмурилась от яркого света, а когда открыла глаза, то увидела в шаре только лёгкое свечение. Дым внутри рассеялся. Колдунья нагнулась к шару ближе и прищурилась.       — Я давно не видела такого… — сказала она, отпрянув и приложив ладонь ко рту в изумлении.       — Что там? Не томите, — поторопила мама.       Шайри вспомнила, как они с мамой и папой однажды выезжали в театр, родители общались с разными уважаемыми людьми, а потом они вместе смотрели спектакль из ложи. Во время представления тоже было темно, по сцене плясали тени и всполохи света, а большие куклы, управляемые актёрами, двигались прерывисто. И сейчас они тоже словно бы оказались в театре, но на этот раз в представлении участвовали мама и гадалка: их движения и эмоции были как переслащенный чай.       — Я вижу, — колдунья поводила руками над шаром, — темноту. Слышу крики, вижу боль, много боли. Скоро, очень скоро всё разрушится.       — Какой это момент? — забеспокоилась мама, повысив голос. — Когда это будет?       Колдунья нахмурилась.       — Не могу сказать точно. Это словно… словно вечность, замкнутый круг, из которого не вырваться… Чувствую дыхание самой смерти. Вижу человека... Чужака с черной израненной душой, который рыщет по замку. Девушка в слезах. Всё повторится. Она попытается, сделает всё возможное. Момент просветления настанет, но ненадолго. Спасения нет. Ох, бедное дитя…       — Нет, — простонала мама. — Я знала, что с ней что-то не так, я подозревала. Я говорила мужу, но он не верил. А теперь-то, теперь-то ему нечего будет сказать!       — Ещё я вижу… — продолжала ведьма, помедлив. — Над принцессой витает проклятие. Оно тянет из неё силы, девочка совсем слаба. Её жизнь полна зла, и зло притягивается к ней, преследует её. Словно исходит от неё самой. Помяните моё слово: она станет причиной многих бед…       — Ах, этого не может быть, — запричитала мама. — Не может быть… Вы что-то напутали!       Шайри даже поморщилась: голос мамы стал ещё звонче. Разве высокие голоса не разбивают бокалы? Шайри рассказывали, что так бывает. Интересно, а стеклянный шар тоже может разлететься на мелкие осколки от такого? Если разлетится, то будет очень плохо.       Женщина всмотрелась в шар ещё раз.       — Дитя прокляли ещё до рождения. Кто-то очень не хотел, чтобы этот ребёнок появился.       — Кто? — Голос мамы звучал нетерпеливо, требовательно.       — Духи не сумеют назвать имя.       Мама принялась обмахиваться веером ещё сильнее.       — Как? Хоть слово, хоть первую букву имени — что-то же духи должны знать!       Гадалка прищурилась, всматриваясь в шар внимательнее, наклонилась к нему ближе. Шайри смотрела на неё большими испуганными глазами, затаив дыхание. Ей, наоборот, хотелось отодвинуться и уйти.       — Вы сами должны назвать имя.       — Ах! Какая же ужасная весть! — воскликнула мама и заходила по комнате — а тени только множились и множились. — Я так и знала!       Шайри тихо позвала её, но мама не остановилась.       — Ума не приложу, кто бы это мог быть… — рассуждала она. — Это наверняка кто-то из придворных. Или из высшего круга… У меня тут столько соперниц, они все мне завидуют!       — Попробую узнать, что можно сделать, но боюсь, что…       — Нет! От судьбы не уйдёшь, это я точно знаю.       Мама волновалась, и Шайри так хотелось ей помочь, но она не понимала, как это сделать. Она тихо позвала её, но та не откликнулась, будто Шайри вообще тут не было.       — На сегодня хватит, — заявила мама и замахала ручкой в сторону двери. — Мне нужно отдохнуть.       Гадалка встала, коротко кивнула и ловко засобиралась — первым делом она достала кошелёк и начала перебирать купюры внутри. В комнате появились слуги, маму окружили служанки, принесли горячий шоколад, начали взбивать подушки на кушетке. Пришла и Маргарет.       — Мама, — ещё раз позвала Шайри. — Всё будет хорошо?       — Ваше высочество, какие будут указания? — спросила Маргарет. — Оставить принцессу здесь на время?       — Ах, нет, уведи её скорее! — закричала мама и запрокинула голову. — Не могу сейчас её видеть! Пусть только молится усерднее и больше учится — может, тогда что-то поможет… Уведи!       — Пойдем, — ласково шепнула ей Маргарет и положила тёплую руку на плечо, прижимая к себе. — Скорее, ты заслужила пирожное.       И её быстро увели — действительно вниз, в столовую, где не было никаких колдуний и магии, где было светло и не плясали ненасытные тени, где всё было понятно, где была заботливая Маргарет. Кошмар развеялся. Но Шайри запомнила этот момент, эту панику и то, что мама на неё так и не посмотрела. И мир вокруг стал меняться — трескаться, как леденец, крошиться, как печенье. Вечер это подтвердил: Шайри быстро увели, сказав не бегать по коридорам, но она услышала, как родители громко ругаются, — и её имя повторялось несколько раз точно. С этого момента Шайри точно поняла, где её место в этом мире, кто она: изгой.