Голод

      Никто так и не пришёл. В комнату не вернулась служанка с подносом, не ворвалась королевская стража, кричащая поднять руки и оставаться на месте. Никто за нами не наблюдал. Наверняка повезло — я только пришла, никто не собирался тревожить нас ещё около часа, — но не хотелось бы быть такой наследницей, до которой никому нет дела.       Шайри все ненавидели. Я с упоением думала об этом, пока перетаскивала её в соседнюю комнату, пока, стараясь справиться побыстрее, расстёгивала вычурное платье, пока пыталась натянуть на неё свои джинсы и рубашку. Эта мысль успокаивала, я смаковала её, как воспоминание об удачном выступлении на сцене. Вообще было ощущение, что она всего-то потеряла сознание, что притворяется. Чем дальше, тем меньше меня трясло и тем больше я думала о том, сколько в Шайри отталкивающего и нелепого. Толстая. Жалкая. Разговаривающая как сумасшедшая и так же одевающаяся и красящаяся — ярко и нелепо: платья с оборками, кружева и подвески, чёрная подводка и голубые тени. Интересующаяся только пирожными. Никому не нужная. Подсыпали яд — и поделом.       Я притворюсь ей — в лучших традициях жанра. Всё-таки мы похожи. Проблема, впрочем, состояла в этом же: кто-то отравил Шайри. Или как-то заколдовал. В замке ли этот человек? И кто он? Мне нужно это узнать. А ещё найти бы хоть кого-то, кто смог бы сопровождать и охранять меня, — вдруг понадобится. С другой стороны, неужели кто-то посмеет всматриваться в то, как я одета, накрашена, искать несоответствия в поведении? Глупости, люди везде одинаковые — и везде одинаково ничего не замечают. Особенно то, что обязательно нужно заметить.       Возможно, это мой шанс всё сделать правильно. Взять своё. Я всего лишь проведу день в замке: погуляю тут, посмотрю, чем здесь угощают на обед, — Шайри, между прочим, ни разу не звала меня на настоящий обед (так себе подруга), — а вечером… А вечером будет самое интересное: предстану во всей красе и проведу финал конкурса кондитеров. Когда узнала о нём, разочаровалась, что Шайри ничего и об этом не сказала. Последние несколько месяцев каждую субботу в замок приезжали гости, чтобы посмотреть на шоу лично: лучшие кондитеры из разных королевств показывали мастерство, чтобы пройти в финал и получить приз. Масштабное событие. Всего лишь попробую пару блюд и поулыбаюсь зрителям и участникам.       Я пыталась составить план у себя в голове: переодеться и накраситься, как Шайри, найти план для финала конкурса — наверняка же она что-то заготовила: особые испытания, особую речь, расписание дня и всё в таком духе. Сердце колотилось с безумной скоростью: всё это — захватывающая подготовка к важной роли в постановке. Подбор костюмов, произнесение реплик, размышление о герое, мечты о моменте, когда зритель восхищённо затаит дыхание, любуясь тобой на сцене. Пусть сначала страшно, но какой спектакль обходится без волнения? Чем сильнее дрожишь до представления, тем больше получаешь удовольствие от игры.       Я присмотрелась к платью Шайри, которое всё это время держала в руках, и не без труда приподняла его — у длинной пышной юбки была плотная подкладка, ткань сверху тоже оказалась прочной и шероховатой, тяжелой. Я, сама того не ожидая, вдруг замерла, замедлившись, — до этого я летела и летела. Лиф платья украшали блёстки и дорожки из причудливо изогнутых узоров крошечных страз, и он мягко переливался на свету. Я подошла к большому зеркалу во весь рост и приложила платье к себе.       Стиль Шайри казался чрезмерным. Я и представить не могла, что хоть однажды оделась бы так. Не знаю, правда, что бы носила, живи я в замке с рождения: не всегда принцессы в этом мире были элегантными, не всегда в платьях. Такое время: могли себе позволить. И поэтому не раз я смотрела на наряды Шайри с усмешкой. Что ей притворяться этакой куколкой? Но когда увидела это платье ближе, осознала, что оно настоящее, и всё сразу поняла.       Глупая Шайри в глупых платьях…       Наверняка его сшили специально, по её заказу, по её капризу. Снимали мерки, пока Шайри вертелась и дула губки, подбирали ткани, вручную наносили блёстки и клеили каждую стразу, проверяли каждый шов.       Я влезла в платье через юбку, продела руки в рукава, застегнула молнию и взглянула в зеркало. Я тут же стала похожа на Шайри ещё больше, но это пока отошло на второй план. Платье было красивым — и я в нём была красивой. Оно подходило тёмным волосам, подчёркивало фигуру, даже странно шло светлой коже.       «Ну естественно! Я разве хоть в чём-то некрасивая?» — хотелось сварливо напомнить себе. Но при виде этого платья я вдруг поняла, о чём говорил пресловутый Арчи, о чём предупреждала Доротея. Не воспринимала я раньше себя как нищенку рядом с принцессой в этой истории. До этого я была путешественницей, девушкой с магическим даром, уникальной, красивой, умной, талантливой, во всём особенной… И вообще: меня, меня изначально ценят в этом мире больше, чем эту, чем эту… никчёмную наследницу!       Платье показало: это не так. Оно снова подсветило все отличия: ненависть прислуги ненавистью, а вот кого ценят, вот ради кого стараются, вот о ком говорят — и какая разница как? И теперь весь день мне нужно притворяться девушкой, которая, оказывается, лучше меня, всё это грёбаное время, несмотря ни на что. И обращать внимание будут не на меня, по сути, а на неё. А на следующий день я вернусь обратно — к какой-то там Путнице, к девушке на вторых ролях.       Ненавижу это платье. Но это значит только одно: теперь мне ещё меньше хочется его снимать.       Я переобулась в туфли и повертелась перед зеркалом.       — Меня зовут Шайри, — обычным тоном.       — Я Шайри… — неуверенно и тихо.       — Меня зовут… Шайри, — застенчиво, с паузой.       В театральной студии нас учили простейшим хитростям актёрства — и много наблюдать за другими в том числе. Я попыталась вспомнить основные черты Шайри и усмехнулась своим же мыслям: сыграть всю такую глупенькую тихоню, постоянно смущающуюся, молчащую и мнущуюся, — это что-то новенькое, совсем не про меня и не для меня. Чтобы стать Шайри, нужно постараться. Я изобразила, как она поднимает глаза, когда задумывается, как смотрит в одну точку и нервно кусает губу, как сцепляет руки замком, как широко улыбается. С каждым жестом и выражением лица я будто исчезала, из зеркала на меня смотрела она. Я похолодела, когда увидела себя — её — забитой и испуганной, и тут же почувствовала, что выдохлась.       Мне сперва так понравилась идея, разум уже пел от восторга, кричал «Браво!», а тут я остановилась. Попятилась от зеркала, не желая больше смотреть на себя. Рухнула на постель, упёрла локти в колени, утопив их в пышной юбке, положила подбородок на ладони. Поза настоящей принцессы, изящной и озорной, — какой-нибудь художник мог бы зарисовать меня, как одну из своих француженок, и отнести полотно в Эрмитаж, — но нет. Меня потряхивало. На самом деле я мало представляла, что делать дальше.       Надо признать, что всё сразу пошло не так: вот уж точно — если б чаепитиям раздавали премии, то это нарекли бы самым странным. Не то чтобы хоть одна встреча с Шайри была нормальной: она или молчала, витая в облаках, и темы для разговора приходилось придумывать мне (понятно, я актриса, девушка образованная, но что за наследница, которая не может нормально поддержать беседу, скажите?), или, наоборот, говорила много и всё невпопад — вроде вначале обращалась ко мне, а потом её речь превращалась в бессвязный поток. А ещё её рассеянные глазки и упаднические настроения, не слишком приветливая прислуга, бесконечные сладости и бесконечный горячий шоколад, как и всегда в королевстве: тёплый и почти остывший, более густой, менее густой, из горького шоколада, из молочного, тот, в который обмакивают фрукты, и который едят просто так, с острым перцем, с фруктовыми сиропами… Если подали горький шоколад — ты важный и уважаемый гость, если к шоколаду принесли ягоды — намекают на романтические чувства, а вот шоколад с нежным суфле — напиток обычно для детей или хороших друзей. Крошечная изящная чашка — симпатия, а чашка более простая — нужно серьёзно поговорить. Настоящий ритуал, церемония, во время которой тебя пичкают шоколадом — будто убить пытаются…       Убить…. Убить… Кто это сделал…       Странные встречи у странной принцессы в странном замке, но это утро всё переплюнуло. Я никогда не видела Шайри такой, как сегодня. Надо было сразу напрячься. В целом её настроение каждую неделю отличалось от настроения в предыдущую, но сегодня изменения пришли к кульминации. Тому моменту древнегреческой трагедии, когда герой узнаёт устрашающую правду о себе, понимает, что не сумеет побороть рок. Может, вчера с Шайри что-то случилось? Почему я вообще думаю об этом бреде? И почему она… Почему так себя вела? То дико, то будто дружелюбно, то истерично — и как разозлилась и надула губки в конце!       И что это она несла такое — пардон, говорила? Я флиртую с чужими парнями! Вот это новость. Может, и флиртую. Всего лишь флиртую, получается, на большее я не способна? Кто она такая, чтобы так меня недооценивать? Что за наивность…       Это вообще комплимент, получается: коварство и кокетство — качества, которыми женщину одарила сама природа, и это прекрасно, что я умею ими пользоваться, а не строю из себя недотрогу, как лицемерки, которые просто лицом не вышли. Как ещё очаровать мужчину и, в конце концов, выйти замуж, став счастливой? С чужими… Откуда ей вообще это известно? Она что, следила за мной? Легко запереться в замке и делать вид, что всё обо всех знаешь. А если ваш парень флиртует со мной, то значит, он не такой уж и ваш, значит, он и мой немного тоже, или не немного, а полностью, вот так. Я-то уж могу его таким сделать.       Никогда она такого себе не позволяла, никогда не кричала на меня. Наши встречи проходили спокойно и приятно. Это я должна была обижаться: всё за ту же её неприветливость, за то, что ни разу не пригласила меня, когда в гостях была Робин, что скрытничала. За что она так со мной? Что ей так утром не угодило? Ну сказала я про пирожные и диету, и что? Я же любя, и это только проблемы Шайри, что ей не нравится горькая правда и она привыкла обманываться, считая, что она самая важная и красивая.       Всё пошло не так, но это не я, я не виновата. Я сильнее надавила подбородком на ладони, чувствуя, как напрягаются пальцы, и покосилась на Шайри, которая всё так же, беспомощной марионеткой, сидела в кресле. Это могло произойти когда угодно, но почему-то произошло именно сегодня. Именно перед финалом конкурса, за несколько недель до коронации, за чаепитием, именно когда пришла я. Странное убийство в странный момент. Будто, будто… Будто меня хотели подставить.       Гадать тут невозможно — остаётся только выяснить, что произошло, самостоятельно. И притвориться Шайри, учитывая, что вечером финал конкурса, который все ждут, — лучшее решение. Это логично. И безопасно — так я выиграю время, обману убийцу, если он обнаружит, что «Шайри» не умерла. А завтра… завтра…       «Мы никогда не будем похожи». Что ж, сегодня будем, дорогая моя, драгоценная Шайри. Ещё как будем. Сильнее, чем друг на друга похожи школьницы в «Дрянных девчонках» или девочки из «Ловушки для родителей», которую постоянно крутили по СТС в моём детстве.       Вставая с кровати — нужно было что-то сделать, найти заметки о конкурсе, какие-то записки, хоть что-то, — я оперлась ладонью о подушку. Послышался лёгкий хруст. Я замерла и поводила по подушке ладонью, нажимая на неё, — звук то появлялся, то исчезал. Сложно было понять, что это значит, чудится мне или нет, должно ли так быть — особенности матраса? специальный наполнитель для подушек царской особы?       Заинтересованная, взбудораженная, я вскочила с постели и отбросила подушку в сторону, заглянула в тонкую щель между матрасом и спинкой кровати. Стоило всмотреться чуть внимательнее, как я увидела уже смятый по верхнему краю после моих манипуляций лист бумаги, сложенный в несколько раз. Я тут же подцепила его, достала и развернула. Тонкий лист в мелкую точку явно выдрали из какой-то тетради или блокнота. Буквы были мелкими, с изящными завитушками, но неровными — словно писали торопливо. Часть фраз была смазана и расплывалась.              26 февраля       «Дорогой дневник…»              Я снова бегло осмотрела постель, повертела в руках вторую подушку, попрыгала на матрасе, но, кажется, тут больше ничего не было. Дневник?              «Мне так грустно. Сегодня проплакала весь вечер (сейчас и ты будешь весь в слезах). Хочу перестать, стыдно за истерику, но никак не получается. Грегор уже успел прийти и сказать, что меня слышно на весь замок. Пошутил про вой на болотах, и стало совсем гадко. Я ненадолго замолчала, но теперь снова разревелась.       Мне плохо и страшно. Он нашёл тебя и всё прочёл. Я больше не хочу тебя вести. Не могу. Раньше думала, что никому нет дела до моих записей, что они в безопасности — а значит, и я тоже. Я всегда без страха всё тебе рассказывала, доверяла тайны, всё, что со мной происходило. Но сегодня, когда он тебя нашёл, я вдруг поняла, что записи обличают меня. Что они стыдные. Ты моя слабость и враг. В очередной раз поняла, что я чудовище, — он сам так кричал. И ты это подтверждаешь. А я и не думала об этом. Все, кто считал и считает, что я глупая, правы. Я ничего не понимаю в жизни.       Злюсь, но больше чувствую себя грязной и использованной. Хочу уничтожить этот блокнот. Или так запрятать, чтобы никто не нашёл.       Почему дела становятся только хуже и хуже в последние недели…       Всё ненавижу сегодня».              Я повертела листок в руках и поморщилась: читать чужое нытье — то ещё удовольствие. К тому же написанное походило на параноидальный гиперболизированный бред: «ненавижу», «страшно», «он нашёл», «он кричал…» С кем-то она поссорилась, кого-то боялась. Хорошо бы узнать, кого и когда она сделала эту запись.       Я не знала, что Шайри вела дневник, хотя едва увидела записку, как всё вдруг сложилось: логично, что она это делает. Легко представлялось, как она страдает и пишет, пишет, пишет. Судя по всему, делала она это часто — где-то должен быть сам блокнот, и большой.       Как-то в детстве у меня и самой было нечто подобное: «Дорогой дневник, мне не описать всей той боли, что я испытала, когда мама пришла из магазина без мороженого. А ещё сегодня подруга сказала, что «Винкс» лучше «Чародеек». Теперь у меня нет подруги». Сейчас мне было бы странно не то что перечитывать все эти не нужные никому откровения, но и просто заполнять ими страницы. Какая разница мне самой, что там происходило, зачем снова прокручивать всё в голове, плакаться, страдать, пытаться ещё и облачить все неприятности, обиду и неудачи в слова…       Хотя о чём ей было страдать? Глаза у Шайри часто выдавали, насколько она забита и как ей непросто. Но я уже рассмотрела это платье — тяжёлое, неудобное, шуршащее, не про меня, не для меня — поближе, уже представила, что ей позволили поиграть в судью на конкурсе кондитеров и что ей предстоит коронация… Так я и поверила в бесконечные несчастья. Есть деньги и титул — уже можно многого добиться. Вот и получается: это только её вина — хотела бы, вела бы себя по-другому и позволяла другим меньше.       Я уже терпеть не могла этот блокнот.       «Уничтожить…»       «Спрятать…»       Я презирала его, но мне нужно было его найти — пригодится больше заметок о конкурсе.       В прикроватных тумбочках, которые тоже стали словно бы моими, дневника не оказалось, и я решила изучить трюмо, находящееся в углублении справа от раздвижной двери в гардеробную. Безупречно чистое зеркало показывало неуверенное, нахмуренное лицо и фигуру в чужом платье — я взглянула в отражение только мельком, но быстро начала его игнорировать: смотреть на себя не хотелось. На широкой светлой столешнице не было ничего примечательного, а ящики, наоборот, были заполнены. Я суетливо перебирала их содержимое: тюбики, флаконы, склянки, шкатулки и коробки, заколки, броши, кулоны, серёжки, колье, шпильки. Торопилась, лишь бы не рассматривать, спешила, будто они жгли пальцы.       Я обыскала всего несколько ящиков, но, казалось, ищу уже бесконечность и с каждым мгновением шанс найти дневник всё уменьшается. Будто счёт шёл на секунды, будто от того, насколько быстро я ищу, зависело, существует ли дневник, уничтожила ли его Шайри. А если он вообще в другом месте, если она его выбросила или, не знаю, сожгла? Украшения звенели, гремели, шум раздражал. Нет, не должна. Только не это.       Наконец за очередными безделушками показалась розовая обложка в горошек (клянусь, самый стереотипный дневник, какой только можно придумать). Я нащупала мягкую шершавую поверхность и почувствовала настоящее облегчение. Рядом валялось несколько открытых ручек, на древесине внизу остались тянущие свои щупальца пятна вытекших чернил. Что-то не так.       Я опоздала. Некоторые страницы были надорваны, некоторые размокли от влаги. Пальцы провели по мелким царапинам на задней части обложки. Будто за дневник боролись. Части страниц явно не хватало. Немного надписей в начале, пустые листы в конце — на первый взгляд ничего особенно, только приглядевшись, можно было увидеть в некоторых местах неровные края оборванных страниц. И чем дальше, тем больше пропало.       Смеяться над наивностью самой идеи, над Шайри, которая общается с блокнотом, будто это живой человек, расхотелось. Что это за дневник такой, что в нём особенного, если за него чуть не дрались, если с Шайри поссорились из-за него, если листы исчезли? Ну как такое возможно?       Надеясь найти внутри хоть какие-то ответы, я уселась за трюмо и просмотрела страницы. Записей тут было много, все их сделали в прошлом году, тем же мелким шрифтом, от которого мгновенно зарябило в глазах. Она ещё и писать нормально не умеет.       Тон Шайри был чересчур приторным и капризным. А ещё местами таким же, как и её речь, — рваным, детским. Будто она была в другом мире, даже не в Волшебном, существование которого уже показалось бы кому-то бредом, а в каком-то ещё более отдалённом и странном. Большую часть страниц в начале блокнота занимали заметки, где ничего интересного (или хотя бы просто понятного), по сути, и не было. Разве что одно — в них постоянно повторялось одно имя, то же, что она упомянула и в найденной записи: Грегор.       «Раньше наши отношения с Грегором были обычными. Но это было давно очень. Может, я сама это придумала. Я придумала всё, что было в моём детстве. Я собрала его, как разбитую фарфоровую чашку — такую красивую, в узорах, прямо из моего сервиза. Хотя детство, даже собранное, склеенное, всё равно не стало таким, каким должно было быть. Но Грегор был не самой ужасной его частью. Мне хочется в это верить. Но сейчас без разницы. Сейчас я ему точно не верю».       Грегор, Грегор… Я не знала, кто это. Кто-то из друзей? Из прислуги? Из министерства? Неважно: Шайри просто зациклилась на нём.       «Грегор обезумел».       «Грегор весь вечер пил в столовой, невозможно было даже спуститься, а потом, кажется, к нему снова привели какую-то девушку. Ненавижу такие вечера: ничтожный пьяница и распутник».       «Грегор преследует меня. Наблюдает за каждым шагом. Предугадывает любое движение».       «Грегор хочет уволить Фелисити, мою Фелисити. Я боюсь за неё».       «Грегор ненавидит меня».       Будто влюбилась: людям, на которых всё равно, столько внимания не уделяют, это точно.       Помню, однажды подсказала парню из параллели, как можно завоевать одну мою одноклассницу. В итоге он просто прохода ей не давал: постоянно звонил, писал сообщения, спрашивал, где она, приходил к её дому, предлагая свидание. Меня смешило, как она пыталась иногда убежать от него, не пересекаться. Да и вообще в классе посмеивались над тем, как он ухаживал за ней и часто оказывался рядом: учителя говорили, что парень совсем влюбился (те ещё сплетники). А она кокетничала и строила из себя недотрогу, которой всё это не нравится, но забыть ни о чём не могла: иногда только и говорила, что о нём, о том, что не может из-за него заснуть. А я даже гордилась тем, но только внутри, по-скромному, конечно, что сама сказала ему быть настойчивым и добиваться её изо всех сил. Только Нине почему-то это казалось странным — но что о ней говорить, она вообще зануда.       Так что можно над таким посмеяться, но что-то в этом было. В таких отношениях точно нескучно. Больше внимания, больше мыслей друг о друге — больше страсти. А у Шайри мыслей об этом Грегоре точно было много. Она посвящала ему целые страницы и совсем короткие записи, иногда степенно размышляла, иногда рвала и метала.       Может, Шайри и правда что-то чувствовала к нему? Конечно, мне она ничего не говорила, но, как уже выяснилось, подруга она в целом была так себе. Кто знает, что именно она не написала прямо даже в личном (судя по всему, уже не очень) дневнике?       В то же время её зацикленность была тревожной, а записки — нервными. Грегор явно не промах: привлекающий внимание, строгий и властный — он тоже был одержим ею. Или Шайри так казалось — потому что казалось ей, по записям, очень и очень много: самое несчастное детство, самый жестокий Грегор, самая несчастная Шайри. А когда человеку всё мерещится, то это больше говорит о нём, чем об остальных.       «Это катастрофа. Я не могу в это поверить, но это точно так: Грегор не хочет, чтобы я была королевой. Он помешает этому. Он что-то задумал. И теперь я не знаю, что предпринять, чтобы это исправить. Но я ни за что не могу позволить ему занять трон. Корона через полгода должна стать моей.       Я думаю о том, как на людей влияет власть. Как она затуманивает ум, как стягивает руки, как подчиняет себе — при этом давая чувство, что ты свободен и можешь делать что захочешь, следовать любым своим принципам, даже самым жестким, выдавая их за нечто правильное для всех. С Грегором получилось так же: власть сделала его таким. Вот чего я не хочу — быть похожей на него. Вдруг и со мной такое случится, и я даже не замечу, как стану холодной и презрительной ко всем? Но не могу отдать ему корону. Она должна стать моей — даже если принесёт мне предсказанные беды».       Тексты звучали яростно и беспомощно — я чувствовала, какие сильные эмоции испытывала Шайри, когда писала это. Она серьёзно переживала за трон, и слова о короне обязательно находились рядом с именем Грегора. Судя по всему, это был важный человек у власти.       Я пожалела, что не интересовалась историей Шоколадного королевства раньше, — до этого я гуляла себе спокойно и даже и не думала о том, кто правит. На улицах спокойно, никто не косится — ну и ладно. Разве что меня вызывали в местное отделение Ордена попаданцев и героев и рассказывали о политике, но я, конечно, пропустила всё мимо ушей.       Шайри… Чудачка, всегда одна шатается по замку, одна встречает меня… Я обиделась на неё за то, что она не рассказала про конкурс, что не приглашала на посиделки с Робин — а я знала, что они часто общаются, наверняка сплетничают про меня. Но я не подумала ещё вот о чём. Она ни разу не познакомила меня со своими родителями. Ни разу я не видела здесь короля и королеву, ни разу не слышала о них. Что-то с ними случилось.       Всё это не просто так. В Волшебном мире вообще ничего не бывает просто так.       Вот теперь всё сложилось. Конечно, как я раньше не догадалась: Грегор — нынешний правитель королевства, наверняка регент. И да, Шайри он спуску не даёт. Может, и правильно: взрослый мужчина всё-таки, будет он с ней нежничать.       На этом записи прерывались — дальше следовали только пустые или вырванные страницы. И надпись — оторванная от других.              В детстве я любила нежное бланманже и леденцы, но теперь чаще ем ириски, торты, особенно апельсиновый, и кексы с ежевикой. Ещё могу иногда приготовить безе и оладьи с имбирным кремом.              Торты, ириски, безе… Стоило представить, насколько всё это приторно, как меня почти затошнило.       Страсть Шайри к сладкому и выпечке я не понимала. Бесконечные десерты — они отвратительны любому, кто ценит хорошую еду и заботится о себе. Как можно есть их каждый день, несколько раз в день? Шайри же без них жизни не представляла — это был самый помешанный на сахаре человек во всём королевстве. Но даже сильнее раздражало, что она могла этого не делать — не стоять у плиты, не беседовать бесконечно о десертах, не подбирать рецепты так, словно это нечто спасительное. Могла забыть о готовке, предоставить всё это слугам, но нет же. Она бы тогда стала нормальной принцессой, а вместо этого что? Строила из себя хорошую хозяюшку, этакую прилежную девицу, пыталась всех купить этими погаными пирожными. Пыталась приблизиться к простолюдинам? К… девушкам из нашего мира, вынужденным всю жизнь готовить своим мужьям, чтобы покупать их заботой раз за разом, чтобы быть нужными и правильными? Но она могла бы и не быть удобной, но вместо этого… Я сжала зубы, даже сильнее, чем стоило бы.       И заметила ещё кое-что. В верхней части страницы виднелся еле заметно нарисованный — уже не ручкой, а мягким карандашом — ключ. Или это был другой знак? Понять было сложно.       Бланманже. Торт, ириски. Безе, оладьи, кексы с ежевикой. Ириски, торт, бланманже. И не просто торт, а апельсиновый. Имбирный крем…       Б, Т, И… Ещё Б, А, О…       Я судорожно нащупала в ящике ручку и записала первые буквы на краю листа.       Б Л И Т А К Е Б О И       Я даже приоткрыла рот от неожиданности.       Получается…       Может, это какая-то ерунда?       Батеб… литебакб…котиб…       Библиотека.       Я посмотрела на это слово так, словно не сама записала его только что. Словно сама придумала, что в тексте был смысл. Но он был, получается, был!       Какая же я умная. Эта мысль чуть не свела меня с ума. Обожаю быть умной. Обожаю делать нечто гениальное.       Если я права, если обнаружила это не зря, если вообще не сплю, то… Шайри что-то задумала. Шайри оставила следующую загадку в библиотеке? Ни разу даже не видела её с книжкой — девочки, которым суждено готовить и убирать, книжек не читают обычно, — но, кажется, она всё-таки знала, что это, вау, и даже бывала там. А теперь там предстояло побывать и мне — я же теперь не успокоюсь.       Я покосилась на тело Шайри — как скоро её найдут, если отлучусь ненадолго? Нужно рассказать о ней, но как? Сделать бы это публично, в подходящий момент, красиво… Придётся признаться, что — я не я, она не она, я есть она — что я умерла, что меня отравили, на меня охотились. Пусть её унесут в лазарет или в склеп — неважно, главное, чтобы подальше отсюда.       Хотя если честно… Я не верила, что попаду в ловушку. Или даже так: не верила, что Шайри хоть кому-то нужна. Казалось, найди кто её труп — только порадуется, выдохнет с облегчением, что больше не нужно нести на себе эту обузу, угождать ей, ненавидя. А я… я как-нибудь выпутаюсь. Подумаешь, сообразить быстро что-то: всегда можно устроить скандал, заявить, что я принцесса, настоящая, что меня нельзя ни в чём упрекать. И конечно, все поверят. Уж убеждать я умею.       Я бегло огляделась и прильнула к входной двери. Коридор уже не был настолько мертвенно тихим, как несколько минут назад. Он ещё не ожил совсем, но слух нечто уловил: шаги? Пора и мне вступить в игру — я приоткрыла дверь и выскользнула в коридор.       Пусто. На улицах королевства, в магазинах и барах много говорили о замке, но не о том, какой он роскошный и как туда хочется попасть, а о том, как он страшен и как мало там бывает гостей. И да, только теперь, оставшись здесь наедине с самой собой, я и уловила, насколько замок странный. Я осмотрела высокий потолок, тёмные стены, коридор справа от меня, коридор слева — от бесконечности и гудящей тишины кружилась голова. Почему замок не перестроят? Не сделают посветлее, поуютнее? Понятно, что не у всех людей есть вкус, но всё-таки… Или плохой вкус передаётся по наследству? А может, это сам замок такой — заставляет забыть обо всём, как… как та же Доротея? Может, его и невозможно исправить? Может, он сам лучше всех знает, каким ему быть?       Только оказавшись в коридоре, я поняла, что мало представляю, куда идти. Если я верно всё помнила, библиотека занимала отдельную башню: однажды я видела вход туда, высокую полукруглую арку, а за ней — шкафы, шкафы, шкафы и книги, книги, книги, до самого потолка. И войти туда можно… из гостиной? А гостиная? На первом этаже, вот только…       Вспомнить никак не получалось — я быстро шла по коридорам, почти не запоминая ничего вокруг, взгляд ни за что не цеплялся. Шаги отдавались эхом, сердце вторило им, каждый шорох — а их словно становилось больше, и больше, и больше — выбивал из колеи. Ничего даже не подсказывало, что я иду верно, зато голова потяжелела, ход мыслей замедлился. Мне начинало мерещиться… всякое.       «По пятам. По пятам. Идут по пятам».       «Чьи шаги, чьи шаги?»       «Остановлюсь — есть ли кто? Преследователь? Остановился? Или здесь никого?»       «Здесь никого?..»       «Никого?»       «Кажется или…»       «Вот оно, снова».       «Убийца здесь».       И только я об этом подумала, как неожиданно чётко, прямо рядом со мной, раздались шаги. Я была так напряжена, так ждала подвоха, что, когда из-за угла появился мужчина, даже не оказалась к этому готова. Будто никто не мог появиться, но это случилось. Даже странно, как реальность здесь подстраивалась под тебя, как всё происходило по канонам: была ли я здесь таким же каноном? Должна ли я была кого-то встретить?       Я резко затормозила, чуть не упав и подавив то ли ругательство, то ли вскрик. Мужчина чуть отстранился, будто увидел какое-то непотребство, и смерил меня взглядом, как, должно быть, старые актёры в коллективе встречают новичка — проверяя, оценивая. Да и он для меня был новичком, который выглядел так примерно, словно хотел понравиться: подтянутый, аккуратно уложенные тёмные волосы, серый костюм свободного кроя с галстуком. Сначала я просто уставилась на него, удивлённая, — даже не сразу поняла, что это первое испытание и первый раз, когда карета может превратиться в тыкву. Он ухмыльнулся.       — О, это ты, — нахально сказал мужчина, смотря мне прямо в глаза. Да ничего он не заподозрит, не заподозрит… — Что это ты тут делаешь? Я-то думал, ты на завтраке. Неужели та Путница уже ушла? На неё это не похоже.       Меня словно обухом по голове ударили, страх испарился, будто его и не было. Ваше величество, главный министр. Грегор. Вот уж кого мне было и интересно встретить, и одновременно абсолютно не хотелось встречать. Если он нравится Шайри, то своеобразный у неё вкус, ничего не скажешь. Его тон мне не понравился.       — Что значит «не похоже»? — растянуто спросила я, чуть сдвинув брови.       — Как же… Странно, что ты не заметила. Или ты с ней так счастлива, что часов, как говорится, не наблюдаешь? — Он хмыкнул и пафосно огляделся по сторонам, поправляя рукава рубашки. — У неё же отвратительная манера задерживаться в замке до последнего.       Я даже растерялась.       — Всё-таки у неё Дар — она может позволить себе…       Грегор отвёл взгляд и лениво вскинул руку.       — Прошу, я не собираюсь обсуждать твоих знакомых. Хватает и того, что последние недели они постоянно мельтешат у меня перед глазами. Сделаю вид, что поверил в ваши высокие чувства друг к другу. Так что, ты готова к финалу? Тебе нечем заняться?       — Я всего лишь прогуливаюсь. До вечера много времени, — нашлась я, сохраняя невозмутимый тон.       — Не настолько и много, — возразил он. — Неужели ты подготовилась ко всему? А ты взялась за голову: начала всё делать заранее.       Я должна быть Шайри. Ты Шайри, Света, Шайри. Кроткий взгляд, робкие фразы… В очередной раз я пожалела, что Шайри была несуразным подобием настоящей наследницы, что ей не хватало характера. А если бы хватало, если бы она была гордой и статной, тогда бы я так вжилась в роль, так бы всем показала. Это было бы даже слишком просто. Увы, увы… Но как же хотелось прямо сейчас сказать, что не нужно делать мне замечания. И жаль, что самая полезная, самая гениальная фраза в любом диалоге, самый лучший аргумент — «И чё?» — сюда не подошел бы.       Я вспомнила заметки из дневника Шайри, вдруг осознав, что фразы произвели на меня большое впечатление. Когда читала, этого и не поняла. Слова мелькали яркими вспышками, они уже впечатались в память; казалось, я запомнила их наизусть, как некоторые помнят «Две равно уважаемых семьи / В Вероне, где встречают нас событья…», «Земную пройдя до половины, / Я очутился в сумрачном лесу» или «Все счастливые семьи похожи друг на друга». Неужели меня так легко шокировать какими-то пустыми, пошлыми фантазиями? Намёками на тайную влюблённость — или даже тайный роман? Может, это его она ждала в чайную на завтрак?       И тут я поняла, что на самом деле не разозлилась на этого Грегора, не возмутилась, а испытала нечто горячее и страстное — желание поссориться, устроить словесную битву. Битву с достойным соперником — и подыскать для него слова, яркие, живые, грубые и настоящие. Если он всегда и со всеми так общался… Может, это и крылось в дневнике Шайри, в её записях об этом человеке? Страсть к высокомерию и равнодушию, к пылким остротам, за которыми скрывалось так много? К… мужественности?       «Забавно».       «А мне такое нравится?»       «Что за стыд?»       «Нравится?»       — Видимо, начала, — проговорила я, неотрывно смотря Грегору в глаза и отчаянно импровизируя. — Ты же так просил взяться за голову… Говорил, что сегодня важный день.       Грегор смерил меня взглядом. Движения его замедлились, большой и указательный пальцы правой руки замерли на рукаве правой.       — Не нравится мне, когда ты такая послушная. Видишь, как ты помотала мне нервы, когда была подростком, — даже хорошего ничего от тебя не жду. Надеюсь, ничего не выкинешь лишнего вечером. — Он вдруг расплылся в сахарной улыбке, возвращая себе прежнюю спесь. — Но хорошо: не буду тебя упрекать, а то ещё разволнуешься.       Этот сладкий тон… Что за игру они вели друг с другом? А они вели — я такие вещи всегда чувствую.       — Рядом с тобой я всегда взволнована. — Я потупила взгляд.       Грегор неторопливо завёл руки за спину.       — В каком это смысле? Боишься меня? — напряжённо спросил он. — Брось. Мы же столько говорили с тобой недавно: я-то думал, ты меня услышала, и оценил твою честность. А ты…       Как досадно, что дневник был испорчен. Сколько всего я не знала — и как тут думать о правдоподобности, о том, чтобы жить, а не играть, и всё такое? Понятия не имею, о чём они говорили до этого дня. У меня было только несколько записок, которые я прочла, вот и всё. Обсуждали ли они политику? Ссорились ли? Примирились ли потом? Но переставать я не планировала.       — А я… просто сглупила, потому что да, разволновалась снова, — прощебетала я. Ну же, выдай себя. — Брось, ты же всё видишь, зачем притворяться.       — Шайри! — процедил Грегор то ли брезгливо, то ли пугливо и отстранился, но я шагнула прямо на него, не желая сокращать расстояние между нами. — Правильно ли я всё понял? Ты… ты…       Это становилось всё забавнее. Как быстро можно смутить некоторых мужчин, вы только подумайте. Очаровательно. Особенно если мужчина строит из себя кого-то важного и серьёзного. Но да, сказать правильное слово — и он уже потерял голову.       — Что же тут неясного? — Я усмехнулась, сама не поняв, сыграла это или мне захотелось посмеяться над ним всерьёз. — Всё очевидно. Ты и сам постоянно ищешь повод взволновать меня, потому и делаешь так часто замечания. Я правда не сразу это оценила, а теперь знаю: так ты проявляешь заботу и нежность.       — Проявляю, но… Точнее, нет.       — Так да или нет? — наседала я. И он не выдержал, хотя и не так, как я планировала.       — Шайри, да что ты творишь?! — вспылил Грегор. Лицо его превратилось в искажённую злостью маску. — Ты это сейчас всерьёз? Думаешь, что я бы обратил на тебя внимание? На такую, как ты?       Я шагнула вперёд и прикоснулась к галстуку, медленно провела пальцем вниз, а затем принялась невозмутимо поправлять его. Я не видела, смотрит ли Грегор на меня и как смотрит, но — вы шутите? — он не мог, просто не мог не смотреть. Я была великолепна.       — Принцесса и опекун, регент, заботящийся о ней с детства… Запретный плод сладок, правда? Вспоминаешь меня, пока развлекаешься с другими?       — Чокнутая, — проговорил побелевший Грегор, резко отстранился и торопливо обошёл меня слева, пытаясь идти ближе к противоположной стене — будто боялся, что я снова коснусь его, только ещё настойчивей, прегражу ему путь. Оставалось наблюдать за ним и гадать, что было бы, исполни я его постыдный страх. — Чудовище, невоспитанное, испорченное чудовище! Даже не приближайся ко мне!       Грегор поспешно направился к противоположному концу коридора, в сторону лестницы, и разговор очевидно завершился — я позволила ему завершиться. Провожая регента взглядом, я пыталась описать, что чувствую. Адреналин: «Чуть не попалась». Восторг: «Но не попалась же». Триумф, как если смотришь сюжет про блестящую месть, которую герой так ждал, которую зритель так хотел. Ни правильного макияжа, ни той же причёски… Кажется, книги и фильмы о том, как герой притворяется другим человеком, надев только линзы и парик, не настолько и дурацкие.       И вот про него Шайри писала, что ненавидит, опасается и терпеть не может? Да я вас умоляю, он как беспомощный младенец. Ушёл, ничего не заподозрил (в любом случае пока), и хорошо. Быстро он. А я-то нафантазировала: мужественность… Подумаешь, немного пофлиртовала, тоже мне, недотрога нашёлся. Надо было на свадьбу намекнуть или попросить дорогой подарок — ушёл бы ещё быстрее, испарился бы волшебным образом. Плохо только то, что и полезного он мало что сказал.       После разговора стало легче: ещё бы, такой успех, рукоплещите, несите букеты, восхищайтесь, выстраивайтесь за автографами, несите вино в гримёрку! Я наконец-то сумела понять, где нахожусь, и решила вернуться к спальне, а оттуда направиться к лестнице. Но когда проходила мимо чайной, обнаружила, что меня ждет сюрприз.       Дверь была приоткрыта. Я замерла у проёма.       В комнате кто-то был. Худощавая фигурка, сгорбленные плечи, длинные тёмные волосы.       Девушка обернулась, и мы встретились взглядами.       Робин.