Голод

      Девушка в чайной обернулась, и мы встретились взглядами. Робин.       Весёлость от встречи с Грегором сразу улетучилась — как и мысль о следующей загадке Шайри и библиотеке. Почему-то я совсем не ожидала увидеть Робин — и меня не обрадовало, что человек знакомый и я могу предположить, как он будет себя вести.              — Привет, — сказала я наконец с подозрением. Так ведь все реагируют, когда видят того, кого увидеть не ожидали?       Робин виновато улыбнулась — эта улыбка ещё больше с ней не сочеталась, чем жизнерадостная, хотя, казалось бы, как это возможно? — и шагнула мне навстречу.       — Ты всё-таки обиделась, да? Что я ушла утром? — Она явно чего-то ждала, и её мягкий взгляд пугал меня. — Слушай, прости, что так вышло, с завтраком и вообще: дел в кондитерской невпроворот. Так что я ненадолго.       И я вспомнила: Шайри утром кого-то ждала. Кого-то вместо меня. Наверняка Робин, теперь всё сложилось.       Глупо удивляться и возмущаться, что же она здесь делает: вечные подружки, не разлей вода. Абсолютно, правда, разные — и как получилось, что они сдружились? Грубая Робин, с которой лучше не связываться и которую не надо злить, и мямля Шайри, которой, похоже, наоборот, можно пользоваться как угодно — ведь она и слова не скажет. Ну, вспомнила я дневник, новую деталь в этом деле, максимум напишет, да и то: не так-то хорошо она его хранила, раз нашли.       В общем, они настолько разные: со стороны казалось, всё-то в их отношениях безупречно, даже противно смотреть, так не бывает, чтобы только поддержка. Хотя, может, Робин как раз и пользуется тем, насколько Шайри легковерна и послушна, только притворяется милой подружкой, а за спиной строит козни? Удастся ли понять это сегодня? Как стоит сыграть с ней, чтобы узнать что-то этакое?       Строит козни… И тут же я пригляделась к Робин — теперь всё в ней казалось не таким: подозрительным, отталкивающим больше, чем всегда.       — Всё нормально, — сказала я. — У меня тоже много дел — подготовка к финалу и всё остальное… Позавтракать вряд ли получится.       Робин смотрела на меня не мигая и перебирала пальцами пряди волос. Я терпеливо ждала. Как же медленно текло время — хотелось узнать, что она скажет, а она молчала и молчала. Мялась и мялась. Да что с ней такое? Почему разговор о завтраке настолько странный?       — Как ты? — наконец спросила Робин. — Всё хорошо? Ты не ответила на сообщения, вот я и решила зайти.       «Отлично! Замечательно! Твоя подруга умерла, в спальне труп, и я теперь должна с этим разобраться. Это же и называется замечательно?»       Сообщения — вот что ещё может дать окружающим догадаться о правде: не ответишь — и все сразу забеспокоятся. Господи, в этом мире телефон появился-то лет двадцать назад, а персонажи уже поняли: без мессенджеров, соцсетей и коротких смешных видео под незамысловатую музыку жизнь не жизнь. Без профиля в «Трюкграме» тебя не существует.       Робин оглянулась на дверь спальни — и внутри меня совсем всё рухнуло. Чёрт, она не должна туда зайти! Тут же стало казаться, хотя ничего на это не намекало, что она непременно это сделает, что непременно попросится туда, а мне придётся её отговаривать — в лучших традициях жанра.       — Конечно хорошо, — сказала я, стараясь звучать нейтрально. Какую интонацию она ждала? Радость? Или с ней нужно сразу поделиться волнениями?       Единственное, что я понимала, — всё сложнее, чем казалось: меня разделяла пропасть с теми, с кем Шайри общалась. Ведь они о чём-то говорили друг с другом, нечто их связывало. Дружба с Робин состояла из миллиона мелочей, из сети воспоминаний, из бесчисленных прогулок и чаепитий. Пропасть эта была полна секретов и недомолвок — и все они были не для меня. Хотя я общалась иногда с Робин, заходя в «Сахарного единорога», хотя дружила с Шайри, в их отношениях я была третьей лишней — не смогла стать нужной им обеим. Как глупо получилось… Как невежливо! И что их во мне не устраивает?       Тем временем Робин снова смущённо улыбнулась.       — Я просто хотела… — Она выдохнула и спрятала лицо в ладонях, встряхнув растрёпанными локонами. — Ох, прости, это так неловко.       Я знала, как лихо она переругивалась с Фрэнком: у него был богатый, мягко говоря, словарный запас, но Робин мало в чём ему уступала. С клиентами, конечно, она была мила и сдержана, но с братом не церемонилась. За словом в карман не лезла и умела дерзко ответить, это точно. Поэтому, увидев напряженность в её лице и скованность движений, я насторожилась.       — Так, Робин. Что-то случилось? — спросила я.       Она вздрогнула, услышав своё имя.       — Ну… Смотря о чём мы говорим, — натянуто усмехнулась она. — Вообще-то обижаться на что-то не в твоём духе. И если ты правда не обиделась, то я рада. Но, конечно, всё так круто поменялось, и сегодня такой день… Мы с тобой обе сейчас на нервах, это ясно. И не только мы, вообще все.       — Это точно, — пробормотала я.       Вот бы она ушла поскорее, измученно подумала я. Завтрак и милые посиделки с болтовнёй подружек отменились — так что ей ещё нужно и что такое она несёт?       — Ладно, — проговорила Робин. — Мне бы уже возвращаться — мы же работаем сегодня днём. Ты не подскажешь, где Фрэнк?       Мне стоило больших усилий взять себя в руки: сохранить нейтральное выражение лица, нейтральную позу, не нахмуриться, не поджать губы. Хотя кулаки на секунду у меня всё-таки сжались.       — Откуда я могу знать? — Ещё одна самая верная фраза в любой непонятной ситуации: способ и искренне удивиться, и уйти от ответа, если искренним быть не хочется.       — Да брось, — хмыкнула Робин. — Он же явно здесь. Он не пришёл сегодня домой, хотя обещал. Ну, он много всего обещает, конечно… В общем, хочу с ним встретиться.       Дело принимало интересный оборот: тут скрыта какая-то тайна, возможно, незначительная, но, без сомнения, очень и очень грязная и занятная. С другой стороны, тайн во дворце и так хватало, а вот времени на выяснение новых было мало.       — Я его не видела, — выкрутилась я. Что ж, это хотя бы правда.       — Пожалуйста, — твердила Робин. — Дай поговорить с ним.       — И вы устроите очередной скандал у меня во дворце? Нет уж, такого мне не надо.       Робин поджала губы. С неё постепенно слетала маска сладенькой робости.       — Погоди… Да ты чего? — воскликнула она. — Шайри… — Она вдруг подалась вперёд и схватила меня за запястье, оказавшись угрожающе близко. — Почему ты так говоришь со мной? Неужели это из-за вчерашнего?       — Нет-нет, — стала отнекиваться я, желая, чтобы она больше не трогала меня.       — Ты как-то отстранилась. Всё-таки отстранилась. Прости меня. — Она отступила назад. — Зря я так… бездумно… Не нужно было. Люди меняются, но некоторые-то всё равно поддержат Фрэнка. К сожалению… Или к счастью… Если ты его поддерживаешь тоже, то я не могу быть против. Ах да… Странно, если бы не поддерживала. Прости. Чувствую себя глупо.       Я невольно поморщилась и сделала шаг назад — от Робин это не укрылось.       — Конечно, — сказала она, смотря с горькой злобой. — Очередная ситуация, когда мне должно быть неловко…. Прости, я разозлилась, я не хотела… Я всё ещё… Но я… Но я вчера подумала, что ты правда…        — Тебе показалось, — ответила я, ожидая одновременно и продолжения шоу, и его финала: уж очень затянулся разговор, продолжать который мне не хотелось.       — И очередная ситуация, когда я дура, — тихо продолжала она. — Что-то знакомое. Ну хорошо. Ненавижу, когда человек перечисляет, сколько он для кого-то там сделал, расписывает, какой он важный. Но, Шайри... Я что, не делала так же много, как Фрэнк? Я не важна и не заслуживаю просто нормального отношения? Я не глупая. Я же вижу: меня считают пустым местом. Фрэнк, наши соседи, даже гости. Но тут выясняется, что ещё и ты так думаешь. Почему это, Шайри?       Я повела плечами. Издевательский и неуместный жест, но что ещё было делать? Что ответить? Шайри вполне могла отреагировать именно так. Замкнуто, высокомерно, со её-то привычкой интриговать, игнорировать и недоговаривать.       — Ты что-то перепутала, — сказала я. — И обсуждать тут нечего. Мне вообще некогда беседовать: у меня ещё много дел сегодня.       — То есть я всё не так поняла? Ладно. Но мне хотя бы можно прийти вечером?       — Почему нет? Приходи, полюбуйся братом.       Её словно под дых ударили. Она часто заморгала. Чёрт, только не это. Я ненавижу, просто ненавижу слёзы: не выношу ни своих, ни чужих уж тем более. А ещё хуже это ужасное мгновение перед тем, как заплакать. Когда пытаешься сдержаться. Когда хочешь скрыться ото всех, потому что знаешь: если тебя кто-то увидит, станет только хуже. Хотя…       Есть и люди, которые бы поспорили со мной. Те, которым кажется, что вынести слёзы на публику — это нестыдно. Нестыдно, когда на тебя оборачиваются, когда неловко думают, как бы тебя поддержать (будто тебе это нужно), когда обрушивают на тебя однотипные утешения, ну да… Кто-то ещё и говорит, что плакать — это приятно или красиво. Ни за что не поверю.       Такие люди, правда, задумалась я, делятся ещё на два типа: одни и правда рыдают при любой возможности, а вот вторые — кого они обманывают… Они не собираются быть «открытыми», «искренними», а скрывают чувства лучше других. И кто знает, зачем они обманывают: показать себя лучше других? втереться в доверие? От таких я бы держалась подальше.       Я на несколько секунд выпала, задумавшись, а потом поняла, что Робин всё ещё что-то говорит. К счастью, она так и не заплакала.       — …Если думаешь, что это из большой любви, то вряд ли.       Я вдруг похолодела.       — Что? — испуганно спросила я, а потом поняла, что тут нет ничего сверхъестественного. Она же говорила с Шайри, с моим обличием, моей маской, а не со мной. Робин всё ещё о Фрэнке? Или она ещё о ком-то?       — Хоть ты и издеваешься надо мной, но искренне хочу тебя предупредить. Будь осторожна. Пожалуйста. Ты заслуживаешь большего.       — А сами мы не разберёмся?       Робин помолчала. На её лице были написаны все слова, которыми она хотела меня обозвать, но, видимо, решила этого не делать.       — Больше не буду мешать. До вечера, — сказала она дрожащим голосом и поспешно вышла из комнаты.       Как только я поняла, что больше не слышу шагов, как с шумом выдохнула и закатила глаза. Деревенщина, которая считает себя святой, – другого я от неё не ожидала. Пожалуй, даже хуже, чем если бы такими считали себя идеальные девочки и мальчики — зануды, вечно слушающиеся мамочку и рассказывающие другим, как им жить и какие дурацкие правила они нарушили сегодня. Последние хотя бы правда на что-то претендуют, но когда ты просто страшненькая и грубая девчонка, которую плохо воспитали родители, то надо быть хотя бы поскромнее.       Хорошо, что она ушла, — и в то же время я не могла не думать о том, что она сказала. Только вот как осмыслить разговор, когда понятия не имеешь, о чём вы говорили?       Раз — вчера что-то случилось. Ссора. Неприятный разговор.       Два — Шайри обиделась (или нет, кто разберётся).       Три — теперь всё изменилось. И все волнуются, нервничают. Что-то грядёт?       Четыре — Робин разозлилась. Робин предупредила меня — Шайри — о чём-то. Сказала присмотреться, не обманываться.       Пять — Шайри в чём-то поддерживает Фрэнка. В чём-то, что не сходится с убеждениями Робин.       Шесть — Фрэнк, милый Фрэнки здесь.       Детали пазлов из разных наборов.       Нити, из которых никак не свяжешь один свитер.       Шляпа с полями, бриллиантовое колье и спортивный костюм — как ни примеряй, друг другу не подойдут.       Или, говоря ещё проще, дельфин и русалка.       Словом, увязать всё, о чём говорила Робин, я не могла. Что-то было лишним. Или чего-то не хватало?       Семь, и главное, самое главное, — они… поссорились. Поссорились! Вечные подружки, всегда вместе, те самые волна и камень, стихи и проза, лёд и пламень, которые не могли сойтись, но всё-таки сделали это, те самые волки в овечьих шкурах, которые ни во что меня не ставили… Получается, их дружба — не настолько и нерушимая — в моих руках. Что я скажу Робин, то и будет. И тогда…       Тогда… что? Шайри…       Шайри отравленная, Шайри, мешком лежащая в спальне, прямо за дверью, Шайри, из которой ушла жизнь, Шайри, кожа которой похолодеет, Шайри гниющая, Шайри пропащая...       …будет…       «Шайри убили. Ты понимаешь это, Света?»       «Ничего из её жизни больше не существует. Отношений с Грегором не существует, короны, которая должна остаться ей, не существует, дружбы с Робин не существует. Всё это не имеет значения».       «Убили».       …дружить со мной?       Нет, очевидно, что уже не будет. И чего я хотела добиться?       Обо всём этом я думала, пока спешила на первый этаж. Свёрнутая страница из дневника, спрятанная в чулке, чуть царапала кожу. Заодно я пыталась сообразить, сколько у меня осталось времени: войдёт ли прислуга в спальню Шайри, если её не позовут специально? Предупредят ли о приходе стуком? Будет ли время, если что, выкрутиться? Может, это даже не такая проблема, если Шайри увидят? Может, подумают, что она… ну… отдыхает? Поверят ли, что это я?       А если даже не засомневаются в этом, то что? Попробуют ли вылечить? Или сразу похоронят? Или просто выбросят тело?.. Забеспокоится ли тогда обо мне Орден? Сообщит ли родным? «Ваша дочь а) умеет перемещаться в вымышленные миры, б) её отравили в одном из этих миров. Ну выпила что-то не то случайно, у нас так бывает, все эти дворцовые интриги, герои и злодеи, проклятья и яды, вы понимаете. Может, у вас есть ещё одна?..»       Правда ли я не одна в этом мире, как мне обещали?       Секунду. Я так разозлилась, что даже остановилась в коридоре и прислонилась к стене, чтобы перевести дух.       Как же тут тихо-тихо, пусто-пусто, бескрайне-бескрайне, стены холодные-холодные.       «Ты одна», — говорил замок. — «Как и все тут».       Подождите. Что это за мысли такие? Сворачивают куда-то не туда. Это просто замок. Лишь здание, и всё. Самое обычное. Сделать ремонт посовременнее, добавить света, уменьшить количество розового в комнатах Шайри, и будет симпатично.       Ведь в спальне валяюсь сейчас не я. И может… А может, она вообще всего-то без сознания? Бывает, что люди без сознания так долго? Думаю, да.       Но было бы, конечно, очень неудобно, если бы она очнулась посередине дня, и всё вскрылось, и мне пришлось объяснять, а что я вообще бегаю по дворцу в огромном платье, ищу записки и называю себя чужим именем. Да и так хотелось самой побыть жюри конкурса, увидеть, как все смотрят на меня, ждут именно моего решения. Нет, всё, естественно, ради её величества игры, ради сцены и искусства — но попробуй докажи это Шайри или регенту.       И с чего я решила, что мне что-то за это будет? Путешественников надо уважать, мы из мира, где живут писатели, а тут это важно, и всё такое. И что-то я не вижу рядом больше ни одной Путницы.       Ладно, решила я. Тогда в библиотеку, а потом нужно что-то придумать. Играть до конца, убедить, что без сознания Света, а не Шайри.       Зато, я так подумала, раз ничего из жизни Шайри больше не имеет значения, то не так важно, что я вроде как читаю чужие личные записи. И что я могла что-то не то сказать Робин или королю. И платья больше не её, и жюри в конкурсе больше нет, и будущей королевы тоже. Значит, всё это можно забирать — и почему бы не мне? Конечно, это должна быть я, кто ещё? Я точно получше разберусь в том, что с чем делать. Всё будет как я хочу, а значит, правильно. Должен же кто-то сделать жизнь Шайри такой, какой она и должна быть.       Когда люди говорят о библиотеках в старинных замках, они обычно представляют громадную комнату, уставленную высоченными шкафами тёмного дерева, столики для чтения и большие мягкие кресла — сесть, провалиться в него и больше не захотеть вставать, маленькие лампы с изящными абажурами, которые светят приглушённым желтоватым светом. Место, влекущее знаниями, которые там хранятся. Место, окутанное таинственной атмосферой. Место, в котором хочется надолго затеряться… Забудьте, это вообще не библиотека Шайри.       Точнее, не так… Нечто похожее в этом месте было — но только отдалённо. Эта библиотека была постаревшей красавицей, которая вспоминала бурную молодость и никак не могла признать, что лучшее время позади, а ещё третировала тебя за то, что ты и молода, и красива, и всё у тебя ещё будет. Тёмное, душное помещение, с завалами коробок, разорванных книг и разного хлама вдоль стен, бесцеремонно кашляющее на тебя пылью — мне захотелось помыться, переодеться и выкинуть платье, как только я зашла. А шкафы напоминали бандитов из подворотни: покосившиеся, из потёртого, потемневшего дерева, с прогнувшимися под весом книг полками, они тянулись ввысь и теснились друг к другу, будто желая сжать тебя, поглотить — а улицы на Петроградке, оказывается, ничего такие, очень даже широкие. Хорошее место, чтобы что-то спрятать, — кто в здравом уме будет тут что-то искать? И это наводило на мысль, что жители этого замка сошли с ума.       Кого тут не хватало, так это библиотекаря, который бы отгонял чужаков от местных «сокровищ», подумала я. И такой человек тут же появился. И он в это место полностью вписывался: немолодой мужчина, пытающийся изобразить, что стати и силы у него, как у молодого, в неопрятном грязно-зелёном костюме и с прилизанными волосами. Я пошатнулась, отстраняясь.       — Мисс Шайри, — проговорил, очевидно, библиотекарь тягуче, с недоверием осматривая меня, пока я пыталась прийти в себя. — Вот уж не думал вас сегодня увидеть. Неужели действительно захотелось почитать, ещё и прямо перед обедом?       Когда я хотела помощника и проводника по замку, я ожидала совсем не такого. Как теперь от него отвязаться? И на что это он вообще намекает?       Я смерила его взглядом в ответ.       — Напомните, как вас зовут?       — Неужели ещё и имя забыли? Ну конечно… Седрик, мисс.       — Седрик, — повторила я, — мне не нужна помощь, я сама тут разберусь.       — Не очень ли вы зачастили сюда, мисс?       — Я просто хочу прогуляться, и всё.       Старик наклонился ко мне и затряс указательным пальцем. Меня обдал затхлый запах его пиджака.       — Не надо мне заговаривать зубы: думаете, я не вижу, зачем вы приходите? Ваше величество предупреждал меня: вы что-то тут вынюхиваете, смотрите какие-то книжонки про проклятия, заклинания… Не пущу!       Желание отстраниться мигом само попятилось и уступило место другому: расспросить его поподробнее. Как всё же удачно: окружающие, сами того не понимая, вынуждают меня разобраться во всех тайнах, дойти до самой сути, толкают к ответам.       Проклятие — а я узнала о нём раньше, чем о самой Шайри, почувствовала то, как его боятся, как остерегаются, раньше, чем столкнулась с его обладательницей. А теперь, выходит, проклята я? Ну тогда мне тем более нужно узнать об этом побольше! Но все пока только боялись — реального проклятия я так ни разу ни увидела, ни почувствовала. Чего я только не наслушалась на улицах: Шайри превращается в монстра, Шайри выходит на охоту и пьёт кровь по ночам, Шайри может поднимать мёртвых из земли и владеет тёмными чарами, Шайри уничтожит королевство… Она меня, конечно удивляет иногда, но быть глуповатой, тихой и много есть — это не проклятие. Хотя… какая-то обречённость в этом есть. Эти факты так и шепчут: «Перед вами неудачница». И вот как избавиться от этого клейма? Как доказать, что ты не такая?       А с другой стороны, всё-таки Шайри странная: ей семнадцать, скоро она наследует целое королевство и сможет повелевать как того захочет, а ещё наверняка выйдет замуж. У её ног весь мир, а что она? А она печёт пирожные, нелепо красится и одевается в кукольные наряды. И если за этим ничего нет, никакой тайны, если это не прикрытие, то… всё печально.       Правда, иногда блаженность Шайри очень даже полезна. И сейчас как раз один из таких случаев.       — Ой, а какую книгу, кстати, я вчера брала? Или это не вчера было? — затараторила я, проигнорировав угрозы Седрика. — Может, подскажете? А то я уже забыла, что это было. Или я сама её взяла, без вашей помощи? Странно…       Седрик подсказывать не спешил — его лицо выражало недоумение, на лбу пролегла морщина, глубина которой соизмерялась с влиянием Шекспира на мировую литературу.       — Моя работа, мисс, понимаете ли, не похожа на работу в обычной библиотеке: я не выдаю книги на неделю на дом, — ядовито пояснил Седрик. Уверена, несмотря на тон, ему явно нравилось чувствовать превосходство надо мной. — Тем более если это книги о всяких… непотребствах!       Я попыталась выглядеть испуганно, но это «непотребства!» — как же оскорблённо он это произнёс! Я чуть не рассмеялась и не выдала себя прямо там, а если бы и выдала, то было бы даже не жалко. Чувство, будто Шайри украдкой читала какие-то дешёвые любовные романы с безумными постельными сценами. Боже, да я вообще представить себе не могла Шайри в таком контексте, чтобы она читала что-то такое…       А потом вспомнила, что Робин сегодня приходила из-за Фрэнка, о том, сколько раз я думала о Фрэнке и Шайри, и мне стало плохо. Смеяться расхотелось — я взяла себя в руки.       — Но вы же ведёте архив, — серьёзно заметила я. — Разве как раз не это ваша работа — знать, какие книги у нас есть и где их найти?       — Да, — сказал он важно, вдруг растеряв часть пыла. — Это уже ближе к истине, принцесса.       — Ваше высочество, — напомнила я как бы между делом, перебив его.       — Прощу прощения?       Библиотекарь встрепенулся и странно на меня посмотрел: якобы как это я, такое ничтожество, обращаюсь к нему и делаю это без уважения, как вообще смею делать замечания ему, достопочтенному хранителю главных сокровищ замка.       — «Моя работа, ваше высочество», — отчеканила я не моргая. — И так лучше в конце каждого предложения или в начале. Не «мисс» и не «принцесса». «Ваше высочество».       — Ваше высочество, — протянул он: это словосочетание ему было в новинку. — Разве вы не понимаете? Эти книги собирал вовсе не ваше величество: это наследие…       Он замешкался. Я навострила уши.       — Да, Седрик?       — Ну не прикидывайтесь! Вы же всё понимаете прекрасно… ваше высочество: это наследие вашего рода, многое собирала ваша мать — ей привозили это всякие колдуньи, гадалки, которых она находила невесть где, а король закрывал на это глаза. Ваше величество так трудится, чтобы привести наше королевство к чему-то большему, чтобы избавить нас — и вас в первую очередь — от стыдного прошлого. Это не то, чем стоит гордиться. Разве вы сами не ненавидите эти книги — что они порочат вас? Что они напоминают о том, кто вы есть?       Кто я есть? А кто я?       Кем была Шайри, по его мнению?       Я затаила дыхание, пока он говорил. В этот момент я опять ощутила: я забрела туда, где мне не место. Это снова личное: оно было, оказывается, у Шайри даже с этим библиотекарем, потому что он обращался к ней как к человеку со своим прошлым. И более того, прошлое страны у них было общим. Что за тайны скрывали её родители? Какие секреты похоронены в стенах этого замка, о чём вздыхает хлам в этой комнате?       Выяснять времени не осталось: если скоро обед и мне нужно спуститься в столовую, то стоит поскорее разобраться с библиотекой. Я занервничала.       — Всё наоборот: я как раз помню, кто я такая, а вот вы — не очень, — медленно сказала я, нахмурившись. — Я здесь принцесса (звучало так, словно убеждаю в этом сама себя), а вы прислуга. Вот и скажите лучше: где это все?       — Ну надо же, — пробормотал он. — О чём речь, ваше высочество?       — Где все слуги? Уже битый час пытаюсь кого-то дозваться, никого не найти, — пожаловалась я. — Чем это все заняты?       — Я, если это можно так назвать, всего лишь королевский библиотекарь… ваше высочество.       Уже «всего лишь» — как интересно.       «Шайри, это я для тебя стараюсь».       «Она не оценит. Знаешь почему?..»       — Вы можете поинтересоваться у его величества регента, отдавал ли он сегодня кому-то особые указания, — продолжал он с преувеличенной любезностью. — Или вызвать экономку или управляющего: нажмите на кнопку вызова в любой комнате — как вы это обычно и делаете.       Он с таким нажимом произнёс последние слова: посмотрите-ка, принцесса спятила, даже не может вспомнить, как вызвать помощь, ещё и надоедает с вопросами. По его мнению, в этом было что-то необычное — ага, в таком-то замке и с такими-то тугодумами-слугами, которым недостаёт ни проворства и хитрости Фигаро, ни коварства Яго – а вот самомнение у них невероятное!       В последний раз я чувствовала себя так глупо, когда в школьной постановке на главную роль выбрали не меня: пришлось наблюдать, как Ксюшка-Джульетта прыгает от счастья и вешается на Диму-Ромео. Словом, и пьеса заезженная (хотя даже на её почве эксцентричная и с эксцентричным же именем руководительница студии Ляна Ильинична и умудрённая опытом учительница русского Мария Николаевна умудрились поругаться: первая говорила, что это о чистых первых чувствах и жертве во имя важных изменений, а вторая — что это о легкомыслии и страсти, уничтожающей всё и вся вокруг); и в интерпретации ничего нового; и Ромео так себе (Дим, не обольщайся, не особо-то и хотелось). Но от того, как все вокруг счастливы, как изображают, что занимаются великим, тем самым настоящим искусством, а на тебя самодовольно косятся, тошнит.       От общения с Седриком как олицетворением всех слуг замка пока были те же ощущения: все-то здесь белые и пушистые, все-то идеально выполняют свою работу, безмолвно, беспрекословно, только принцесса всем мешает. Я твёрдо намеревалась хорошо проучить их за это. Пора брать дело в свои руки.       — Седрик, уважаемый, — проворковала я так, что он побледнел, — если я что-то спрашиваю, я хочу получить чёткий ответ. Вы же все тут шепчетесь за моей спиной и видитесь в течение дня. Не надо заставлять меня делать лишнюю работу.       — Я полагаю, что все в главном зале, ваш-ше высоч-чество, — всё ещё недоумевая, но уже гораздо покорнее сказал он, растягивая Ш и Ч. — Готовят его к вечеру и убирают после вчерашнего. Вы же сам придумали разделить финал на два вечера, чтобы дать кондитерам больше времени, помните?       Досада свернулась внутри змеёй: конечно, два вечера. Я помню: первый, кажется, задумка и начало работы, а второй — украшение? Как благородно: всё для участников. И ни на один из вечеров меня не пригласили. По крайней мере, официально.       — Да-а, Седрик. Теперь ясно. Ну, это хорошо, что они там. Приходить пока никому и не нужно, не хватало ещё, чтобы мне помешали собираться к обеду. Но ты иди в зал и передай всем служанкам и работникам кухни собраться в столовой.       — Но я… — растерялся он, но тут снова наткнулся на мой взгляд. — Прямо сейчас?       — Естественно, — поторопила я. — Нужно сделать важное объявление.       Важное объявление и так, чтобы я хоть ненадолго осталась тут одна.       Седрик медлил: он почти понял, что спорить со мной невозможно, но всё ещё пытался вызвать меня на спор, проучить — не привык сдаваться так просто.       — Я не могу покинуть своё рабочее место, ваше высочество, — какой молодец, уже совсем привычно и естественно звучит, — мне нужно следить за библиотекой.       Будто с ней что-то случится.       Будто бы её можно отравить, убить.       — Но ведь я остаюсь здесь, — проворковала я. — А регенту мы ничего не скажем, да?       — Остаётесь, чтобы читать тёмные заклинания? — помрачнел Седрик, но было видно: больше никаких пространных поучительных речей меня не ждёт.       — Мне нужна кулинарная книга, болван! — раздражённо выкрикнула я, сымпровизировав. И тут же подумала, что это отличная идея. — И я опять забыла, как пройти в кулинарный раздел. Думала, вы мне подскажете, но, оказывается, вы не в состоянии выполнять свою работу. И ещё в чём-то подозреваете! Вы хороши только в сплетнях — ничем не лучше наших кухарок! Регенту это не понравится.       Когда начинаешь с кем-то переругиваться и чувствуешь, как быстро подбираются нападки на собеседника, то перестать уже невозможно. С «болваном» и «кухарками» я переборщила, но без этого получилось бы не так эффектно. Тем более мне нравилось видеть, как Седрику всё сложнее держать себя в руках, но он усиленно старается это делать: ещё бы, перед ним не какая-то девчонка, надоевшая всему замку, а «ваше высочество» — пусть высочество это капризное и невыносимое.       Есть в этом нечто особенное — когда девушка высказывает мужчине то, что о нём думает. Даже если с этим мужчиной она познакомилась пять минут назад. Это так… естественно.       Да и в чём я не права? Здесь никто не работает — только бросает презрительные взгляды на наследницу.       — Ладно, — пробурчал Седрик: похоже, в то, что Шайри может тут потеряться, он поверил без проблем — ну или я ему надоела, чего я, собственно, и добивалась. — Всё сделаю, только перестаньте возмущаться, прошу, ваше высочество. Обернитесь: вам нужно пройти вперёд и свернуть направо через пять шкафов, а затем снова свернуть через один, но уже налево. Разберётесь без меня, надеюсь?       Вскоре Седрик, ещё раз с сомнением посмотрев на меня, вышел, поспешив выполнить указание (мой первый приказ в роли наследницы!), а я последовала к нужному шкафу.       До этого, шествуя по коридорам замка, слушая его глубокую напряжённую тишину, размышляя об умершей Шайри, сбегая по ступенькам на первый этаж и уже подходя к библиотеке, я всё думала: и что же мне там искать? Шайри не оставила никакого внятного указания на расположение новой подсказки. Что бы она могла читать? Заставляли ли её зубрить историю королевства? Или учебники по этикету — и она сидела тут часами, переписывая текст в толстую тетрадь?       Слишком много Шайри для одного утра. Ирония, этакая бесконечная шутка: она умерла, и мне вроде как всё равно, но я думаю о ней, снова и снова, пытаюсь понять, что это она имела в виду под бланманже и апельсиновым тортом, что скрывают буквы, строчки и абзацы, — по-другому мне не найти дневника, не разгадать тайн. А ведь это я должна быть на первом месте, это о себе должна думать, и все окружающие тоже должны обращать внимание только на меня. Но даже я думаю о ней. Меня уже нет, есть только она. И какого чёрта?       Кулинарный раздел казался неплохим вариантом. Прятать записки в учебниках? Вряд ли они ей настолько интересны. В «порочных» книгах про тёмное волшебство? Мне хотелось бы выяснить, что так рьяно защищает от неё Седрик, но и тут что-то подсказывало: отложим это на потом, она бы не стала выбирать для личных записей такое провокационное место. Если уж прятать, то там, куда не доберётся регент.       Я хихикнула, представив Грегора в розовом фартучке, у плиты и с увесистой книгой рецептов в руках — такой милашка. Вот кому в этом замке неинтересна кулинария: он выглядит как человек, который много что посерьёзнее читал в жизни. Не просто же так его выбрали в своё время: раз с правителями что-то случилось, то для выбора нового министра должны были собрать совет — они не могли отдать страну кому попало. А что, если трон передал ему указом сам король? Тогда это тем более не случайный человек.       Интересно: если сказать «король (пусть даже «регент») Шоколадного королевства», то на ум сразу придёт дружелюбный толстячок, обожающий сладости и повелевающий всем радоваться жизни. Но Грегор был крепким, серьёзным, начитанным, надёжным… С каждой мыслью этот недотрога нравился мне всё больше — и чего Шайри не устраивало?       Кулинарный раздел нашёлся быстро — если это можно назвать разделом: шкаф был всего один, зато он оказался высоким и книги тут стояли в два ряда. Указателей я не увидела — как всё-таки хорошо, что я встретила Седрика! — но этот шкаф хорошо выделялся среди других. Я даже забыла о том, как здесь душно, пыльно и тесно: шкаф был на вид новее других, корешки изданий – аккуратными, блестящими, разноцветными. Книги расставили с нежной небрежностью — вот они стоят ровным рядом; а вот корешок книги оказывается выше или ниже соседнего; а вот книга лежит сверху, будто её специально положили так, чтобы не забыть, а вот выставлена обложкой вперёд — чтобы сразу видеть иллюстрацию и название; а вот заметно, что книгу еле-еле втиснули на полку, но всё же место для неё нашлось. Похоже, сюда Седрик, которого затхлость библиотеки и хлам повсюду не волнуют, не добирается или добирается реже.       Это неожиданно вызвало у меня тёплые чувства и каплю уважения к Шайри. Её шкаф похож на мой: он, хм, даже красивый — и живой. Минуту назад я бы и не подумала, что в это место можно прийти, чтобы расслабиться и уединиться, но теперь я легко представила, как Шайри специально спускается сюда. Ей всё равно на грязную библиотеку, на хмурого Седрика, на то, что говорит о её увлечениях регент: она приходит, чтобы полистать любимые книги, она нуждается в них. Так и у меня: я ценю маленький томик Шекспира, и огромное издание «Божественной комедии» с иллюстрациями, и скромное, но долгожданное переиздание «Монаха» Льюиса, и особенно красивую «Джейн Эйр», найденную на книжном развале. И мне всё равно, что там говорит, когда я трачу карманные деньги на книги, мама, которая перестала читать и распродала все свои книги, когда снова вышла замуж за моего отчима Костю.       Конечно, когда я влюблена, то забываю о чтении. Но мужчина, ради которого я перестану читать совсем и ради которого наверняка придётся бросить театр, должен быть особенным. Такой, какой захватил бы мои мысли полностью.       Я присмотрелась к книгам: пусть красиво, но это нисколько не помогает. Было всё ещё неясно, какая конкретно мне нужна. Но вряд ли она спрятана далеко. Опять же: Шайри ведь не рассчитывала, что Грегор доберётся до кулинарного раздела в поисках записей из дневника?       Я отошла на несколько шагов назад и осмотрела шкафы.       «Я Шайри. Что взять в первую очередь? Что мне нравится печь? Какой рецепт у меня любимый?»       Настроение снова испортилось. Вот уж не думала, что однажды пожалею о том, что редко пробовала выпечку Шайри и ни разу не спросила, что это она приготовила и что любит сама.       «Думала, всё так просто?»       «Ты не Шайри и не будешь ею — ты не осилишь эту роль, великая ты актриса».       Вот так однажды и сказал Костя во время одной из ссор: ядовито, с издёвкой. Типа кем это я себя возомнила, что так (так — это как?) разговариваю с ним и мамой. Я после этого накатала Нине целое гневное сообщение, а она говорила, что всё у меня нормально, он неправ, и играю я шикарно, но помириться стоит. Я ответила, мол, с чего это извиняться мне, раз неправ Костя — он пусть и мирится, раз такой умный. Но это неважно, ведь я давно поняла: обыватели мало что смыслят в искусстве, а тем более в таком тонком, как театр. Им не понять, что такое отдавать себя сцене, что такое быть талантливым человеком. Только и умеют, что осуждать. Так вообще всё устроено: никто не понимает гениев.       Я принялась листать книги: фото, ингредиенты, инструкции — в большинстве ничего особенного не было, ни намёка на то, что Шайри недавно открывала эти книги и что-то вкладывала в них, хотя бы крошечный листочек. Но стоило заглянуть во второй ряд, как стало интереснее: в первой же книге появились пометки карандашом: «+» — видимо, как знак того, что блюдо приготовлено; «уменьшить сахар»; «испечь для Робби в следующий раз»…       Робби — вот где надо бы уменьшить количество сахара.       Страница с вложенным в неё листом открылась сама. Я тут же схватила её и вчиталась в текст — это был рецепт.       

«Осенний яблочный пирог (от Фелисити)

      Нужно: килограмм яблок, стакан сахара, горсть миндаля, разные специи, мука, масло…»              Я даже вздохнула, повертела листок, перечитала, но, похоже, никаких секретов тут больше не было: всего-то список ингредиентов и описание процесса готовки. Разве что внизу шли размышления Шайри:              «Рецепт прекрасный: я уже попробовала сделать пирог сама — очень вкусно! Он простой, но им хочется кого-нибудь угостить. В последнее время ем его очень часто и в разных вариациях. Например, для Робин Фели пекла его не с орехами, а с лимонной цедрой, и украшала сливочным кремом сверху. Она даже сделала его, когда мы были с папой. У него было странное лицо, когда он попробовал пирог, и на Фели он тоже посмотрел в тот момент с каким-то подозрением, но потом пробормотал, что редко ест фрукты и что это вкусно. В общем, ему тоже очень понравилось! Фели была польщена.       Она сказала, что раньше часто пекла нечто подобное. Представляю: к ней, наверное, приходили друзья, или она готовила пироги для семьи, и ей все твердили, какая она умница. Может, поэтому она в итоге и решила быть экономкой — следить за порядком, создавать уют? Дарить любовь? У неё это получается.       Даже забавно: когда размышляю о том, как Фели готовит, то сразу думаю, как её хвалят, и самой хочется её похвалить. А когда сама готовлю, то кажется, что занимаюсь всякими глупостями. Да, папа сказал, что это преимущество, что это делает меня настоящей и что такие увлечения у наследницы Шоколадного королевства и должны быть. И я ему верю. Но всё равно не могу не сомневаться. Но и не печь тоже не могу. Кухня — моё убежище, пристанище.       Как же много может означать то, что мы едим. И я совсем не о статусе и не о внешности. Но вот говоришь «пирог с яблоками и орехами» — и сразу такие ассоциации приятные. Чай, тёплый плед, гости, осень. Дом. Даже если чаще пьёшь кофе, или не заворачиваешься в пледы, или если за окном — солнце и ни тучки. Даже если семьи толком нет, если некого назвать мамой — так мягко, нежно, с трепетом, — если главное твоё окружение — человек, который ненавидит пироги — и тебя.       Или любит, но тайно? Сначала ругается за завтраком на десерты, а сам потом заказывает себе огромную коробку пирожных и ест их в своей спальне один? Кого я обманываю: обычно он заказывает кое-что другое. И кое-кого другого. Фу, зачем я тут это пишу?!».       Я приподняла левую бровь: вот это выясняется. Дней (минут! часов!) без упоминания Грегора: ноль. Да наш регент действительно не безгрешен. Это уже интересно.       Я полистала ещё: внутри действительно нашлась не одна вырванная страница, и все записи на этот раз рассказывали о некой Фелисити, или Фели. А у Шайри обнаружилась мания к порядку: сначала Грегор, теперь вот эта девушка. Одно место — одна тема? И сколько же тут таких мест?       Девушки с этим именем я в замке не встречала, но записи датировались ноябрём прошлого года — тогда с Шайри я ещё не познакомилась. Даже в моей жизни с того момента произошло слишком много всего — это была как неделя перед премьерой нового спектакля: машина театра заводится и грохочет, все винтики внутри крутятся, время ускоряется, время кипит, и ты вместе с ним. Только и делаешь, что читаешь, обсуждаешь, кричишь на кого-то и слушаешь, как кричат на тебя, таскаешь декорации и повторяешь свои сцены снова и снова, уходишь домой впотьмах, и снова всё сначала, и будни становятся поразительно бурными — несмотря на сонный город вокруг.       Слишком много за эти полгода произошло знакомств, слишком много событий, эмоций и ощущений я пережила. А сколько случилось в стенах замка за это время, можно только догадываться — как и том, где же та самая Фели. Но всё же имя казалось смутно знакомым. И я поняла: записки о Грегоре. Имя наверняка попадалось там — просто не обратила внимания. Хоть немного картина стала складываться.       На первый взгляд найденные страницы не рассказывали ничего особенного. Новая экономка в замке, следит за служанками, убирает в комнате, помогает одеться, приносит цветы в спальню — вот чудо-то. Но чем дальше, тем сильнее менялся тон Шайри: он становился нервным, тревожным — как и в записях о Грегоре.              «Фелисити правда кажется замечательной. Она внимательная, заботливая, а ещё очень храбрая — мне надо у неё поучиться. Не знаю, может, мои чувства к ней — обыкновенная зависть. Такой мне не стать, как ни пытайся».              «Сегодня заходила в кондитерскую. Собиралась сообщить Робин радостные новости, но она была не особо рада и сказала, что это всё подозрительно. Я даже разозлилась на неё — впервые. Наверное, она беспокоится, но всё равно неуютно. Здесь есть что-то ещё. Робин прямолинейная, честная, это правда, но обычно она поддерживает меня».              Было бы преувеличением сказать, что я полностью понимала, о чём шла речь, — жаль, но нет. Мне предстояло найти ещё слишком много фрагментов пазла, чтобы понять всё. Но я ликовала. Недавние догадки подтвердились: лучшие подружки не такие уж и лучшие, и возможно, вот он, тот самый момент, когда что-то пошло не так. А сегодняшнее утро — ещё один элемент, то, к чему всё пришло. От совместных чаепитий, секретов и ежедневных переписок, бесконечного доверия и приторного восхищения друг другом к отдалённости, холодности и горькому разочарованию. Уже недалеко до брезгливости и презрения, до осознания, что один друг всегда раб другого, и даже до признания того, кто из них кто (и уж не Шайри, даже с её титулом, повелевать резкой, дикой и сильной Робин).              «Может, я чего-то не вижу и то, что говорят, — правда? Может, она мне завидует? Не хочу в это верить, но всё равно больно. Зато вот Фрэнк меня поддержал. Он такой милый бывает — ой, не верю, что пишу это. Рядом с ним мне тоже… даже сложно это описать, назвать… неуютно и страшно, но как-то по-другому».              Моя улыбка исчезла. Неуютно ей, не верит она… Кого она пытается обмануть? Я агрессивно перелистнула страницы.       Последний лист — я полистала книгу ещё, потрясла её, посмотрела соседние книги, но нет, больше ничего не было. Страница была смятой, хотя и было видно, что её пытались распрямить, в следах от слёз, с повреждёнными краями.              «С трудом пишу — еле держу ручку. Я слишком зациклилась на хорошем, слишком переживала, что думает Робин, что скажет папа. Но забыла о Грегоре. Чего я ожидала — что Фелисити сможет его одолеть? Он с ней что-то сделал. Хочу попробовать найти улики — хоть какие-то, хоть где-то. Даже если придётся забраться в комнату Грегора.       Нет. Кого я обманываю, я не смогу ничего сделать. На улицах уже говорят, что это я, в газетах пишут, что это я. Это не факт, а подозрения, слухи. Но их достаточно.       Долгожданная наследница. Ну всё, я снова плачу. Кто там меня ждёт, что это за ерунда… Стоило шепнуть несколько слов против меня, как они поверили. Указы Грегора строги, удила натягиваются всё сильнее, в королевстве неспокойно — и будет хуже. Но отныне жители свободны, они могут спать спокойно — потому что им есть кого винить. Отныне их беды и несчастья — все мои без остатка. Поэтому и тяжело — многовато для одного человека, правда?       Ещё все обсуждают, откуда у «вашего величества» рана на лице, что это у него за болезнь. И конечно, что это я его ранила. Но я и сама хотела бы знать, откуда она взялась.       Вид этой раны, которую он пытается скрыть, его дрожащие в последнее время руки, рассеянные глаза — всё это странным образом успокаивает. Это тоже зацепка. Значит, есть шанс, что Фелисити смогла защититься и отомстить — за себя и за меня. Есть шанс, что она сбежала. Есть шанс, что она жива.       Но я понимаю: нельзя больше ни на кого рассчитывать. Я должна действовать — пора повзрослеть. Страшно, но я сделаю то, что советовала Фелисити. Мне нужна Беатрис».              Текст кончился. Я стояла вся в мурашках.       Такое чувство, будто часть записей принадлежала одному человеку, а часть — другому. Первая Шайри вечно радостная, даже инфантильная, задравшая нос, другая — поникшая, унылая, истеричная, одержимая паранойей.       К этому моменту, правда, я уже ничему не удивлялась: если бы в один момент моя служанка вдруг исчезла, а меня бы ещё в этом обвинили, а регент, с которым, судя по всему, ту видели в последний раз, появился на людях с изуродованным лицом… Я бы тоже запереживала.       Хотя, может, всё прозаичнее, чем хотелось бы Шайри — и мне заодно: Фелисити была не такой уж идеальной прислугой, и её уволили. Может, она сама, гордая, ушла из замка, пока никто не видел — потому что разозлилась из-за такого отношения. А может, она воровала фамильное серебро, как это бывает в готических книжках, и сбежала, пока её не заподозрили. А пупсик Грегор просто навернулся, пока шествовал по замку, слишком высоко задрав подбородок, или свалился с постели во сне и попытался придать всему этому налёт таинственности. Или вкусы регента весьма специфичны, и его ранила в приступе страсти очередная любовница, если я правильно поняла намёки Шайри. Вот и вся великая тайна, расходимся.       Но несколько деталей говорили, что всё не так просто. Беатрис — неужели та самая? Вот это совпадение. Что это ей должна была посоветовать ведьма? Вряд ли Шайри понадобилась помощь от бессонницы или головной боли. К Беатрис, насколько мне рассказывали, не за этим обычно приходили. А может, эта ведьма ещё занимается психотерапией, и странное поведение Шайри за завтраком этим и объясняется: курсом терапии и отстаивания так называемых личных границ? Ведьма психотерапевт — звучит?.. Ладно, это уже меня понесло.       Несколько минут я не могла понять, что ещё меня смущает в этих записях. И только потом догадалась.       «Когда мы были с папой», «понравилось папе», «что скажет папа».       А это ещё кто?       Здесь же никого нет — ни в замке, ни вообще. Никаких родителей Шайри не существует. Откуда эта очередная сладкая, идиллическая картинка: заботливый отец и его милая дочурка, пекущая ему пироги?       Мужчина, который любит сладости. Даже в голове не укладывается: это так по-девчачьи, так немужественно, настолько несвойственно королю. Как если бы он носил вещи розового цвета, или, не знаю, слушал танцевальную музыку, или обижался на что-то, или боялся темноты. Но только я успела так подумать, как осеклась, подавила внутреннюю ухмылку.       Ладно, на самом деле я так не думаю. Не совсем. Фрэнк вот кондитер, но его абсолютно нельзя назвать милым мальчиком, мямлей. В нём нет ничего женственного: утончённого, изящного, хрупкого — того, что должно быть в каждой настоящей женщине, того, что есть во мне. Поэтому на меня он, очевидно, мало чем походит — и в этом его преимущество.       Хотя в его сестре всего этого тоже нет, такая уж семейка, видимо, — а вот тут и усмехнуться можно. По сколько им там? В двадцать лет Робин пора бы знать свои сильные стороны как девушки. Может, позже она придёт в себя, начнёт носить платья и туфли, краситься нормально, научится прилично себя вести, заведёт себе наконец-то парня? Даже вон у Нины есть какие-то мальчики, которые её домой провожают. Хотя Нина, надо признать, хорошенькая: для меня её очки и щёки хомяка — то ещё зрелище, но что-то в этом есть. Мальчики находят это милым, я знаю, а значит, всё нормально. А вот лицо Робин, её мимика и худоба… Хорошенькой ей, конечно, вряд ли стать, но, может, она однажды будет ничего такой? Я же не монстр: я считаю, что у всех есть шанс на красоту.       Правда, в последние несколько недель всё стало так сложно. Иногда бывает, ко мне приходит какая-то мысль — привычная раньше, — а я вдруг начинаю думать, права ли, и даже стыдно становится и неловко. Вот и тут: мужественность и женственность не зря различают, и девушек не зря привлекают парни сильные и крепкие. Нежность не может быть надёжной. Но несколько раз за этот март я всё равно думала: а может, меня и ранимость, чувствительность, мягкость, искренность привлекают? Может, в этом ничего такого нет? А потом снова решала: нет, бред полный, вот ещё придумала — стыдиться правды.       Хорошо, допустим, то, что отцу Шайри нравятся торты и яблочные пироги…       Господи, меня сейчас замутит от количества сахара, и этих фотографий сладкого, от чувства, что я сама это съела, что все эти калории, они мои, хватит сладкого, пожалуйста…       …В общем, допустим, это мало что значит. Но знаю ли я что-то об этом человеке?       Пришлось напрячься и вспомнить, что я слышала на улице, что говорил Арчи и что рассказывали в Ордене, пока я делала вид, что записываю и мне ой как интересно. По-моему, никто толком и не знает, где родители Шайри и что с ними случилось. Они сбежали, их убили или заколдовали — да чуть ли не всё вместе. А произошло это давно, ещё когда Шайри была совсем маленькой.       Мать считали ненормальной (а ещё, как теперь выяснилось, она собирала сомнительные книги), а отца — человеком неоднозначным. Кто-то говорит о его подвигах, о том, как он держит королевство в ежовых рукавицах, а кто-то стыдливо замолкает — не настолько, значит, и хорош король.       И то, что Шайри упоминает его здесь…       Или это старинный рецепт и блюдо, которое нравилось её отцу давно.       Или — опять, опять я прихожу к этому выводу сегодня — Шайри сошла с ума.       Или — и у меня замирает сердце, бегут мурашки по телу, перехватывает горло — возможно, в этом деле есть ещё один человек. Возможно, отец Шайри не так далеко, как кажется, и не так мёртв, как говорят. Возможно, это настоящий серый кардинал — скрывается, но на деле всегда рядом.       Возможно, этот тиран сразу разоблачит меня — и будет очень зол, что такое случилось с его дочерью. С его милой Шайри, которая так дорожит им и так любит, что печёт специально для него.       Возможно, он прямо сейчас в замке.       В этой комнате.       Наблюдает за мной.              Вот прямо из-за того шкафа.              Сейчас появится рядом.       И спросит: кто это я такая? Как посмела убить его дочь?       «Света, это сделала не ты, не сходи хотя бы сама с ума, будь так добра».       Обернись.       Я завертелась, замотала головой. Никого. Ну да, обычная ситуация: в библиотеке можно найти библиотекаря и, если ещё больше не повезёт, огромного страшного мужика, неведомо почему скрывающегося среди шкафов. Такой бонус в комплекте с любым таинственным замком.       Мне снова перестало нравиться это место — отчаянно хотелось уйти. Но нельзя: оставалось решить головоломку. На последнем листе, с обратной стороны, был даже не текст — там Шайри начертила большой квадрат и разделила его внутри на квадраты поменьше. Девять квадратов, по девять клеток внутри, в некоторых изображения чашек — больших и маленьких, с узорами и без, часть — пустые. А у нижнего края ключ — каждой чашке соответствует своя цифра. Да она затейница — загадки-то тоже разные. Неужели Шайри сама это нарисовала? Зачем так усложнять? Для кого?       Мне это не нравилось.       Судоку в моём мире, «Чаепитие» — в этом (странно, что не шо-ко-ла-до-пи-ти-е). И в обоих мирах никто не знает, что это вообще такое, зачем и как это решать; и в обоих мирах это игра для бабулек, которым заняться уже нечем. Нет, я, конечно, знала, как это решать… Но я же не старая.       Местная версия игры была вроде как более изысканной: ну вы знаете, аристократы. Им нужно особенное развлечение, обязательно традиционное и красивое. Создатели не только придумывают головоломку, но и рисуют чашки, придумывая оригинальные формы и узоры.       Я нервно покусывала губу. Ну правда: кто должен это решать и зачем? Это специально для меня? Но как я должна была обнаружить это, если Шайри… имею в виду, если бы мы просто попили чай и я бы ушла? Придумала ли это Шайри? Придумал ли это убийца? Пиз…       Так, слишком много несоответствующих моей натуре слов за это утро. И мне не нравилось, что одной из самых частых мыслей в моей голове стала фраза из номеров КВН, которую обычно вопит самый нудный и неталантливый из команды, выбегая на сцену в момент с самой тупой шуткой: «Так, стоп!» И звучало это с той же истеричной интонацией: прямо с тремя восклицательным знаками. И капсом: «ТАК, СТОП!!!»       «Перестань, Свет…»       «Никаких убийц… И всё же убийца есть».       Высокая синяя кружка в эту клетку.       «Замок не опасен, что тут может случиться?.. Он странный».       «Что тут может случиться?.. Уже случилось!»              Крошечная чашечка для эспрессо вроде в эту.       «Никто на меня не охотится… Правда?»       А в эту… чашка, напоминающая раскрывшийся бутон тюльпана? Похоже на то…        «Это просто загадка, мало ли для чего… Ну да».       «Да ты серьёзно, что ли, что за паранойя, прекрати… Легко сказать».       «Напугалась, вы посмотрите…»       «Вовсе нет!»       «Как же это на меня не похоже… Не хочу, нет…»       Буква А, а ещё Д, Б… «Гардероб».       Кому бы это ни было предназначено, Шайри водит его кругами: снова подниматься наверх.       Интересно, сколько я уже тут? Нашли ли Шайри? Хотя, если Седрик выполнил указание и передал всем собраться в столовой, то это их задержит.       Нужно сообщить о Шайри, и быстро. Лучше я сама это сделаю, иначе никакого конкурса мне вечером. Разве что конкурсы «Сбежать от стражи», «Выжить в темнице» и «Оправдаться перед судом».       Я схватила страницы, быстро сложила их и поспешила к выходу — подальше от затхлости и ощущения, что на меня охотятся. Нужно проверить гардероб, но сначала — обед. Пора показать: раз Шайри теперь я, никаких насмешек над принцессой в этом замке больше не будет.