Голод

      Шайри забежала в кондитерскую с особенно хорошим настроением: ей не терпелось поделиться с Робин приятными новостями. Впервые за долгое время Шайри чувствовала надежду, что с проклятьем можно что-то сделать, впервые ей приходила в голову мысль, что — удивительно! — она не изгой, не лишняя в замке, что она… нормальная. Раньше-то — и, наверное, это была одна из главных ошибок — она была уверена, что проклятие снять нельзя, что оно навечно. Прежде проклятие стремилось побороть Шайри — теперь побороть его собиралась она, и шансов у него не было. Более того, ей чудилось, будто проклятие уже разрушилось. И Шайри переполняло воодушевление, детский восторг: неужели всё, неужели прощай, слабость, и паника, и страх, прощай, ухмылки и придирки Грегора, неужели она теперь… с ним на равных? Ну или… Конечно, не на равных, да-да, возраст, опыт, связи, блестящий талант к манипуляции, и она, ни короны, ни поддержки, ни уверенности, только ненависть и недоверие, но теперь появился хотя бы шанс приблизиться к нему.       Робин как раз работала на кассе, Фрэнка видно не было, и Шайри скользнула к столику у окна, пытаясь остаться незамеченной. Впрочем, за сладостями в это утро пришло не так много гостей, и привлекала их больше витрина с пирожными. Разве что несколько человек, увидев её, почтительно поклонились, пожелав доброго утра, — и Шайри кивнула с улыбкой в ответ. Она сразу вспомнила слова Фелисити о том, что наверняка была долгожданной наследницей, и повеселела ещё сильнее.       Шайри была полностью погружена в своё счастье и находилась в нетерпении, но пыталась отвлечься от него, сделать вид, что её больше занимает окружающее, чем собственные мысли. Она понаблюдала за видом на аллею за окном, за редкими прохожими, за фонтаном неподалёку, взглянула на памятник шоколадной фабрике королевства на площади, бегло осмотрела интерьер кафе, цветастых единорогов и блестящие подвески, пудровые подушечки на диванах, а потом заслушалась тем, как Робин обслуживает покупателей.       В этом обыденном обмене репликами было что-то необычное: Робин оставалась непосредственна, но при этом больше улыбалась, чем в обычной жизни, говорила спокойнее, подбирала слова и по ней было не сказать, что она умеет так дерзко шутить. И самым необычным, наконец, было то, как блестели её глаза и с каким воодушевлением она что-то советовала: «Обязательно возьмите карамельный пудинг: он особенно удался», «Здесь внутри шоколад и лаванда — невероятное сочетание, вы не пожалеете, если любите гастрономические эксперименты». И Шайри хотелось, с одной стороны, чтобы та поскорее закончила и эти люди ушли (она даже злилась, что они отвлекают подругу от важных вестей), а с другой — понаблюдать за этим ещё некоторое время.       И всё же оно закончилось: покупатели ушли, а Робин наконец подошла к Шайри.       — Пресвятые печатные машинки, да ты вся светишься! — заметила Робин. Она присела на краешек кресла. — Работы сегодня много, но несколько минут у меня есть, выкладывай.       Шайри кратко и сбивчиво рассказала о том, что произошло ночью. Рассказ явно впечатлил Робин.       — И как самочувствие сейчас? — поинтересовалась она — Так же хорошо?       — Да. Не знаю, надолго ли это, но пока… будто никакого проклятия и нет. Так что теперь обо мне позаботятся.       — Ты правда выглядишь лучше, чем несколько дней назад. Хотя у кого угодно бы улучшилось настроение, если к нему перестали придираться по поводу и без.       — Думаешь, дело в этом? — засомневалась Шайри.       — Не знаю, я в магии не разбираюсь. Может, хотела бы, но…       — Фелисити сказала, что магия есть у всех. Представь, — горячо проговорила Шайри, — ты тоже можешь колдовать. Этому нужно учиться. Но всё возможно.       Робин усмехнулась.       — Пока моё дело маленькое — следить за кондитерской, вытирать столы и печь пирожные, вот и всё. Вообще-то кондитерское дело — это тоже магия, знаешь ли.       — Да, — согласилась Шайри. — Наверное.       — «Наверное»! — воскликнула Робин и шутливо воздела руки к потолку. — Ну, я знала это до тебя, но ты, — она устремила указательный палец правой руки на Шайри и поводила им по кругу, — да, именно ты! — заставила поверить в это ещё сильнее и каждый день меня в этом убеждаешь.       Шайри потупила взгляд.       — Ты печёшь дольше и больше, чем я.       — Поэтому вспоминаю, когда выпечки становится очень много, как ты её любишь, и воодушевляюсь.       — Я не знала, — растрогалась Шайри.       — Вот так. Поэтому мне и без того много магии — для другой времени и сил не хватит.       — Фелисити правда рассказывала, что обучение должно быть тщательным. Но дело, знаешь, даже не в этом — просто я… Поняла, что всё возможно и ничего не потеряно.       Робин помолчала — некоторое время она задумчиво рассматривала лицо Шайри.       — Шайри, как бы сказать… Это хорошо, но экономка-волшебница… И нанял её Грегор. Странно, нет?       От Шайри не укрылся скептицизм в тоне Робин, и она сразу же запереживала.       — О чём ты? Сама говорила, что это никакой не заговор!       — Говорила, да. Но несколько дней назад ты сама не особо-то доверяла Фелисити — мне что, нужно было заставлять тебя больше паниковать? А теперь ты уже в восторге и совсем ни в чём не сомневаешься. Всё это будто слишком хорошо, чтобы быть правдой.       — Я хочу научиться доверять, — сказала Шайри с напором. Скрыть возмущение — то ли от того, что Шайри сама понимала, что Робин права, то ли от того, что не любила лишних наговоров, — не получилось. — Вдруг это правда человек, который желает мне добра, — и что тогда? Или только ты можешь относиться ко мне хорошо и поддерживать? Другие нет?       Робин медленно убрала руку со стола, и Шайри мгновенно пожалела, что это сказала.       — Я этого совсем не говорила. Но что-то не наблюдаю рядом с тобой толпы милых и поддерживающих друзей. И почему-то не все твои экономки владели магией и так очаровывали тебя, что ты только о них и начинала говорить. А в себе я точно уверена.       Шайри строго посмотрела на Робин.       — Ты не общалась с ней так, как я. Ничего не произойдёт. И я хочу представить её папе.       — Насто́лько уверена в ней? — Робин поражённо округлила глаза. — А… зачем?       Шайри и себе не могла это объяснить.       — Мне кажется это важным, вот и всё. Если Фелисити теперь не случайный человек в замке для меня, то папе нужно знать. Я бы послушала, что он скажет.       — Это безумие, — потерянно сказала Робин.       Тут же из-за дверки за кассовой стойкой появился Фрэнк. Он с подозрением оглядел зал, остановил взгляд на Шайри и Робин и вразвалку направился к ним. Воцарилось молчание. Шайри напряжённо ждала, что он скажет. Что-то подсказывало: Фрэнк непременно продолжит недавний разговор. Или — о чём это она только думает? — он направляется к Робин, а не к ней. Но всё оказалось по-другому.       — Робин, ну ты и болтушка. Могла бы помочь на кухне или вытереть пыль в зале, если гостей нет, — ожидаемо сказал ей Фрэнк и вдруг обратился к Шайри: — Ну, кроме принцессы, конечно. — Его тон смягчился. — Шайри, ты не меня ждёшь случайно?       — Я…       Шайри растерялась. Она пришла к Робин, только к ней, как и привыкла. Но было не похоже, чтобы Фрэнк шутил. И конечно, Шайри могла бы поговорить с ним, но что он скажет и как ей себя вести?       Фрэнк положил ладонь на плечо Робин и похлопал по нему.       — Я рад тебя видеть. — Он слегка приподнял уголки губ и перевёл взгляд с Шайри на Робин и обратно. — Так о чём вы болтаете? О, да вы что, поссорились?       — Нет-нет, — сказала Шайри: так, будто и правда поссорились.       — Фрэнк, тебе что-то нужно? — Робин брезгливо стряхнула его ладонь и скрестила руки на груди, отстранившись.       — Просто вышел глянуть, чем вы тут занимаетесь. — Он сверлил Робин взглядом. Она, впрочем, смотрела на него не менее цепко. Игра в переглядки — не просто кто раньше отведёт глаза, а кто раньше сбежит куда подальше от настырного взора. — Я вообще не шучу, Робби.       Дверной колокольчик нетерпеливо звякнул, и в магазин ввалилась толпа подростков в распахнутых куртках. Компания громко обсуждала, сколько у кого цукарцев, а один парень пытался стащить с другого шапку — тот с криками отбивался.       — А вот и повод всё-таки поработать, — констатировал Фрэнк.       Робин встала, коротко вздохнув, и пригладила форму.       — Мне пора, Шайри, — быстро бросила она, мельком глядя на брата. — Просто будь осторожна.       Она проследовала за кассу и вскоре наблюдала попытки выбрать сладости подешевле и посчитать деньги из-за стойки. Фрэнк помогать сестре пока явно не торопился.       — О чём это она, а? С чем быть осторожнее?       Шайри замялась. У неё в голове не укладывалось то, что сказала Робин. Но обсуждать это было рано: можно наговорить лишнего.       — Не знаю. Может, это она в целом, не о чём-то конкретном.       — Ну расскажи, — продолжал упрашивать Фрэнк с хитрым прищуром.       — У меня новая экономка, — осторожно начала Шайри.       Странно: только сейчас она заметила, как пронзительно смотрит Фрэнк, какой у него испытующий взгляд. Всегда ли он таким был? Или это Шайри только что его заметила? Был ли это взгляд тот самый, предназначенный только для неё? Самой Шайри хотелось отвести глаза. Будто она обещала испечь роскошный торт, а в итоге перевзбила крем из-за оплошности с температурой масла или сливок.       — Это редкий человек в замке, которому я доверяю. И Робин вроде рада за меня, а вроде… Фелисити кажется ей странной.       — Прямо редкий? — полюбопытствовал Фрэнк. — Тяжёлая жизнь аристократа, да? Столько людей при дворе, а поговорить не с кем?       О Автор. А ведь это так и звучит: попытка убедить сироту на действительно тяжёлой работе в том, что богатые тоже плачут. Но что, если правда стыдная и банальная: ей действительно не с кем поговорить в замке — и ей действительно часто было… плохо из-за этого? Хотя сказать «плохо» будет преувеличением: бывает и хуже, бывает…       Шайри подняла глаза и перехватила улыбку Фрэнка. И вдруг поняла: он вообще-то говорит в шутку. Не понять шутку, не отреагировать вовремя, сделать из неё проблему в собственной голове из-за собственной глупости — ещё один бесконечный стыд.       — Так получилось, — только и сказала Шайри.       — Неужели никого? — удивился Фрэнк. — Никакого опекуна?       Шайри посмотрела на него, растерянно округлив глаза. От удивления даже забыла, что не хотела поднимать взгляда.       — И даже ваше величество? — продолжал Фрэнк. — С ним-то точно должно быть о чём поговорить: видно, что умный и хочет позаботиться о нас всех.       — Даже он, — уклончиво проговорила Шайри. И тут же почувствовала досаду — осколок леденца, поцарапавший нёбо и заставивший забыть о сладости.       Что и требовалось доказать: так и воспринимают Грегора. Король благоразумный, король надёжный, король чуткий. Почему же она — та, кто рос с ним с восьми лет, кто мог обращаться к нему на «ты», кто видел его в самых разных состояниях, в каких его ни за что не застал никто из обычных подданных, — не могла с ним поладить? Очевидно: с ней что-то не так. Это она постоянно придиралась к нему, это она видела в нём только зло, и ничего кроме. Она, не он.       Впрочем… Фрэнк же не имел в виду именно это? Она снова поняла всё не так, задумалась о своём и ушла в такие дебри…       «Лишь бы всё переврать».       — Странно… — пробормотал Фрэнк и справедливо заметил, фыркнув: — Но знаешь, такое бывает. Вокруг людей, которые созданы для чего-то действительно важного, всегда будет много дураков. И они никогда не поймут, что именно тебя и надо ценить.       Сердце Шайри замерло.       — Для чего-то важного? Это ты…       — О тебе. Ну, по-моему, быть королевой — довольно важная миссия. Но так-то важное — это не только титул.       О ней? Она создана для важного? Давно Шайри так не терялась — даже во время ссоры с Грегором слова подбирались быстрее. А всё гнев — он на удивление здорово лепил из теста недоумения и злости фигурки — витиеватые, с тонкими, острыми краями. Опасный, но понятный. Здесь же эмоция была более сложной: еле осязаемой, робкой, хрупкой.       — И что тебе до Робин? Ты не можешь во всём её слушаться.       — Мы подруги, — сказала Шайри неуверенно.       — Ну да. Но иногда она всего-то упрямая девчонка. И ты понимаешь, — он усмехнулся, — кому, если не мне, это знать.       Впервые её поддержал Фрэнк — не Робин.       Впервые подумалось: а Фрэнк… прав?       Впервые Шайри засомневалась.       Впервые увидела то, чего не видела раньше, то, о чём говорили некоторые на улице.       «Брат намного приятнее сестры», «Она жалкая и завидует ему», «Нас не обмануть: улыбается, но видно истинную сущность: деревенщина и грубиянка».       Они с Робин, конечно, не поссорились. И Шайри не передумала — она всё равно собиралась представить Фелисити отцу и продолжить близко с ней общаться. И не обиделась. Невозможно, чтобы Шайри поверила в сплетни зевак и разочаровалась в Робин. Но было достаточно начать сомневаться. Самое страшное, что могло произойти.       Всех гостей Шайри привыкла принимать в чайной — столовая была слишком большая, а гостиная — ещё и чопорная, уставленная подсвечниками, вазами и креслами с многочисленными подушечками: Шайри не раз представляла, как велит выбросить всё это старьё. А вот чайная — это часть её персональной вселенной, вместе со спальней и личной кухней.       Как только начались ссоры с Грегором, Шайри стала бояться, что однажды он ворвётся в чайную и разгромит её: заберёт или разобьёт сервизы, раскрошит печенье в вазах, разрежет бархатные сиденья стульев и оставит царапины на их резных деревянных ножках. Но до этого так и не дошло — Грегор ни разу не появился в личных комнатах Шайри и не попытался навести там свои порядки. И за это она была ему благодарна: видимо, он понимал, насколько эти места особенны, священны для неё. Или же боялся, что они осквернены, прокляты, как и она сама; что там больше всего ощущается, что она чудовище? Неважно, главное, что здесь Шайри могла отдохнуть, ощутить себя в безопасности и поиграть в хозяйку — ей нравилось заботиться о ком-то и угощать гостей выпечкой и горячим шоколадом или чаем.       Чаще всего здесь бывала Робин, но по особенным дням, раз в неделю-две, сюда приходил и папа. К его визитам Шайри готовилась особенно тщательно и чувствовала в эти моменты особое воодушевление. Она сама приносила напитки и выпечку: обычно ему нравился горячий шоколад с терпким лимонным сиропом или торт с шоколадным ганашем, для которого Шайри не жалела сливок и масла. И теперь Шайри не знала, как папа воспримет знакомство с Фелисити. Но уши про неё она ему уже успела прожужжать.       Об отце Шайри отзывались неоднозначно — обычно о нём предпочитали вовсе не говорить или не называть его по имени: то ли презирая и считая это слишком большой честью, то ли боясь, что, произнесённое, имя принесёт им беды. Чаще о нём говорили или иносказательно, понижая голос, или называли просто и лаконично: Лют. А некоторым нравилось прозвище Тёмный принц (хотя он уже и был королём). Шайри же, как обычно, отходила от того, что принято, и не называла его ни по имени, ни по титулу, не говорила «господин». Она привыкла звать его папой — и это всех устраивало.       Шайри частично понимала, почему к папе так относились: дела прошлых лет, нелёгкое бремя правления и ошибки, стоящие слишком многого, принципиальность, да и сам по себе это был мужчина суховатый, сдержанный и мрачный. Но сейчас, когда он сидел напротив, одетый в костюм, и покачивал правой ногой, закинутой на левую, Шайри он таким совсем не казался — наоборот, она чувствовала приятный трепет в его компании.       — Нам настолько нужно познакомиться? Это особенный человек? — Папины губы растянулись в улыбке.       Шайри энергично закивала. Она тоже болтала ногами от напряжения — обычно она бы зажалась, замедлилась, но перед папой она почему-то всегда хотела показаться весёлой и беззаботной.       — Она мне помогает. Решила, тебе важно про неё узнать.       — Не переживай так, — мелодично сказал папа. — Всё пройдёт хорошо.       — Заметно, да?       Он кивнул, улыбаясь.       Дверь отворилась, и сердце Шайри замерло. Сначала в проёме появилась нога, обутая в туфлю на плоской подошве, затем — длинная юбка и большой поднос, и, наконец, дверь распахнулась и появилась Фелисити. Та остановилась в проёме, коротко поклонилась и замерла — глаза её смотрели с сомнением, и Шайри показалось, что та слишком уж растерялась и замешкалась.       — Добрый вечер, — первый нарушил тишину папа. — Не пугайтесь меня.       Шайри в нетерпении переводила взгляд то на папу, то на экономку. В её голове сейчас решалась судьба по меньшей мере всего мира.       Губы Фелисити растянулись в широкой улыбке — казалось, эту улыбку невозможно контролировать. Даже Шайри она не улыбалась так широко.       — Добрый, ваше величество, — проговорила Фелисити и проследовала к низкому круглому столику, разделяющему Шайри и папу.       — Давайте помогу вам. — Папа проворно встал и, прежде чем Фелисити успела что-то ответить, ловко поставил чайник с подноса на стол.       — Спасибо, — смущённо сказала Фелисити — её руки слегка подрагивали. — Что же это я… Всё же вы гость — я должна сама это сделать.       Папа сел обратно, наблюдая, как она аккуратно выставляет на столе блюдца, чашки и блюдо с тортом.       — Перестаньте, это неофициальная встреча, — сказал папа. — Неужели хозяева дома и их гости должны молча наблюдать за тем, как работники их обхаживают? Чушь. Впрочем, с теми, кто работает у меня, я бываю строг — нужно держать лицо. Но сейчас — нет. Не хочу вас пугать ещё больше.       — Я вас не боюсь, — с достоинством произнесла Фелисити.       — Это хорошо. Тем более мне рассказывали о вас столько приятного. — Он мельком взглянул на Шайри, которая тоже теперь восторженно улыбалась — всё шло как нужно. — Фелисити, да?       Улыбка той чуть поугасла.       — Да, ваше величество. Фелисити Хантер, экономка в замке и личная помощница наследницы.       — Вы заботитесь о Шайри?       — Стараюсь изо всех сил, — проговорила Фелисити горячо.       — Скажите, как к Шайри относится регент? Вы юны, но наверняка понимаете: подростки, они всегда что-то недоговаривают.       Шайри пока молчала, заворожённая их диалогом, хотя внутри тихонько возмутилась: «Недоговаривает! А как рассказать всё? И зачем зря тебя расстраивать?» Фелисити беспокойно посмотрела на неё: она колебалась, подбирая слова.       — Я не знаю всех подробностей, — призналась она и тактично добавила: — Главный министр к ней строг — всё-таки разница поколений, да и наследование трона — дело нешуточное. Не мне осуждать его методы воспитания.       Папа кивнул. По его лицу невозможно было понять, о чём он размышляет, но Шайри решила, что ответ ему понравился.       — Оберегайте её, пожалуйста, — попросил он, будто забыв, что Шайри сидит напротив. — Если вы действительно хотите помочь моей дочери, то пусть так и будет. Я хочу быть уверен, что с ней рядом надёжный человек. Не всем здесь я могу доверять так, как хотелось бы.       — Сделаю всё возможное, — пообещала Фелисити, хотя вряд ли она могла сделать ещё больше, чем уже делала. Если бы она была матерью Шайри, то конечно… Но увы.       — Смотрите, — предупредил папа мягко. Кому-то наверняка и этого было достаточно, чтобы напрячься, но Фелисити не выглядела встревоженной — она внимательно слушала. — Моя дочь не знакомит меня со случайными людьми — даже о её лучшей подруге я только слышал, но не видел её. Ни одна служанка, ни одна экономка ещё не допускались сюда во время наших встреч. Это значит, что вы очаровали девочку и завоевали её доверие, но это ещё не всё. Всё это ещё нужно удержать. Я бы не хотел, чтобы Шайри было плохо.       В тоне появились угрожающие нотки.       — Предатели становятся таковыми в момент предательства, а не заранее, — сказала Фелисити, помолчав. — Ни один предатель не выдаст себя до своего проступка — так или иначе он пообещает быть верным всегда. Всё, что я могу пообещать, — наши с вами желания сходятся. Не знаю, если ли между нами ещё хоть что-то общее, но это нас точно объединяет.       — Предатели, — произнёс папа — брови нависли над глазами, — обычно сами боятся, что их предадут. Вы не боитесь. Я рад.       Иногда Шайри чувствовала себя третьей лишней в разговорах, но это был первый раз, когда при этом ей не хотелось уйти. Наоборот, она внимательно вслушивалась в беседу. Шайри и не думала сама что-то добавить — только бы не спугнуть эту магию. Да и что она знала о предательствах? Воспринимала ли так то, что происходило с ней в детстве, то, как поступили родители? Воспоминания были болезненными, иногда приходили в кошмарных снах, но Шайри не любила долго об этом размышлять — и не видела смысла. Это было другое время, другая она, даже королевство было иным. Больше её заботило то, что происходило в настоящем и предстояло в будущем.       Фелисити загадочно улыбнулась.       — Вас разве предавали, что вы так об этом рассуждаете? — Папа всматривался в её лицо, но Фелисити не засмущалась и не отвела взгляд.       — Пожалуй. Но я никого не виню.       — Спросите, предавали ли меня? — с усмешкой спросил папа.       Она склонила голову и медленно покачала головой.       — Если бы не предавали, вы бы не боялись, что то же самое испытает ваша дочь. Вам, может, и в голову бы не пришло, что простая экономка может замыслить что-то недоброе, и вы бы ни о чём не просили. А история нашего мира, особенно те сюжеты, что касаются власти и короны, — это история предательств.       — Тогда, полагаю, мы договорились.       Фелисити кивнула, и с её губ сорвался смешок.       — Договорились до того, что кофе и шоколад скоро остынут. Неуважительно по отношению к главному напитку этих мест.       — Это признак хорошей беседы, — сказал папа. — Замечательно, что вы меня услышали, мисс Хантер.       — Спасибо, Фелисити. — Шайри наконец нашла секундочку, чтобы вклиниться в разговор. — Дальше мы справимся.       — Я буду неподалёку, если понадоблюсь. Большая честь встретиться, ваше величество.       — Мне тоже очень приятно.       Они ещё несколько секунд смотрели друг на друга, не отводя заинтересованных глаз, а потом Фелисити, словно очнувшись и тут же порозовев, поспешно забрала поднос и вышла. Едва дверь закрылась, как Шайри потянулась к чашке с шоколадом и спросила:       — Что думаешь?       — Если ты доверяешь ей, я только рад.       — Правда? Она тебе всё-таки понравилась! — восторженно воскликнула Шайри. — Я говорила!       — Никому не нужно доверять так быстро. Но ничего плохого не скажу: ведёт себя вежливо. — Папа сделал аккуратный глоток, и его взгляд посветлел. — И кофе хорош.       Теперь он с аппетитом смотрел на шоколадный торт. Шайри, спохватившись, потянулась за ножом и лопаткой.       — Давай я.       Он улыбнулся и откинулся на спинку кресла, наблюдая, как она отрезает большой кусок — нож скользил идеально.       — Ты её засмущал! — шутливо упрекнула его Шайри меж тем. — Ты… Ты с ней флиртовал?!       Бисквит получился рыхлым и нежным, нож покрылся ганашем и бисквитными крошками, и Шайри быстро слизнула с пальца крем. Аромат стоял потрясающий: шоколадный, насыщенный, чуть сливочный.       Папа ухмыльнулся.       — Это называется вежливость. А если она посчитала так же, то стоило бы извиниться, а не гордиться собой. Но, знаешь, мало с кем сейчас можно просто приятно поговорить. А это как раз тот случай. Не знаю, почему ты так переживала.       — Ну… Она могла тебе не понравиться.       — Я в любом случае не стал бы тебя осуждать. И вообще, встречи с тобой — это всегда какой-то сюрприз: вот как сегодня. Мало что вызывает у меня столько эмоций, правда. Иногда чувство, что я живу уже тысячи лет.       — А разве есть те, кто столько живёт? — удивилась Шайри, зардевшись.       Папа задумчиво посмотрел на неё.       — Едва начинаешь задаваться вопросами, как этот мир сам тебе отвечает. И некоторые ответы лучше не знать. Лучше никогда не сомневаться в мощи Волшебного мира: здесь возможно всё — Автор непредсказуем, своенравен. Поэтому подозреваю — нет, знаю точно, — что есть. Но такие люди и существа уже не ведут счёт времени.       — И чем дальше, тем меньше чувств?       — Дело не в прожитых годах, — уклончиво ответил папа, поджав губы и отведя взгляд.       В его словах промелькнуло что-то тревожное: неужели его жизнь настолько неяркая, серая, заточённая в границы, неужели в ней нет никаких радостей?       Шайри подумала, что случилось бы, потеряй она эмоции: она знала, что есть много людей, которым сложно их выражать, и хоть Шайри не со всеми была честна, она хотя бы могла выговориться Робин или написать всё, что чувствует, в дневнике. Она жила в мире эмоций: её постоянно что-то радовало, впечатляло, расстраивало или злило. И представить, что жизнь вдруг почти лишилась этих красок… Ведь некоторые блюда абсолютно плохи без соуса, а бисквиты не так хороши без ромовой пропитки или ягодной начинки внутри. Жизнь, где почти нет чувств, — и не жизнь? Тем не менее, папа сидел перед ней. Нет! Она не верит ему: папа слишком радуется рядом с ней, в нём слишком много тепла.       Она, стараясь сохранить красоту разреза, аккуратно перенесла торт на тарелку, и папа тут же элегантно подцепил кусочек ложкой и отправил его в рот. Через мгновение он одобрительно потряс ложкой.       — Очень хорошо, — сказал он. — Не зря ты наследница.       Шайри невольно напряглась.       — Слушай, — серьёзно спросила она, вернувшись к своим мыслям. — Со мной случится то же самое? Мне тоже будет сложно повзрослеть и не растерять эмоции? Власть их отбирает? Мы увидим, как все молодые люди, которые сейчас готовятся к власти или уже правят, теряют благоразумие и сердечность? И становятся теми, кому уже давно пора перестать править?       — А ты боишься такой стать? Боишься всё это потерять?       — У меня это есть?       — Конечно! — уверенно воскликнул папа, даже удивившись. — В тебе есть многое для хорошей королевы.       Перед глазами Шайри сразу появилось самодовольное лицо Грегора. Она надула нижнюю губу и нахмурилась.       — Не знаю. А разве королева не должна быть увлекаться чем-то посерьёзней, чем я? Чем дальше, тем больше понимаю, сколько всего я не умею и сколько всего сложного мне предстоит решать.       — Шайри, что у тебя за вид? — Папа с сомнением посмотрел на неё. — Что значит «чем-то посерьёзней»? Серьёзней, чем что?       Шайри заколебалась.       — Я иногда слышу, — неопределённо сказала она, — что выпечка — занятие не для принцессы. А я и правда много времени провожу на кухне.       — И кто это говорит, интересно? Регент?       Шайри не ответила.       — Я так и знал. Не зря спрашивал об этом у Фелисити.       — Да нет, — стала отнекиваться Шайри. — Всё в порядке, ничего такого, правда.       — Иногда мне кажется, что ты о чём-то мне не говоришь. Я мог бы помочь.       Шайри в этом сомневалась.       — Ну почему ты не расскажешь мне правду? Неужели боишься его? Или наоборот? Всех нужно пожалеть — даже его?       — Почему «даже»?       — «Даже» — если он считает, что ты занимаешься ерундой. Уже этого достаточно, чтобы я напрягся и захотел с ним поговорить.       — Нет! — вскрикнула Шайри. — Разговоры ни к чему хорошему не приведут, и мне точно не нужна помощь с ним. Пусть всё остаётся как есть, пусть говорит, что хочет.       — Я всего лишь жду, чтобы он о тебе заботился, как оно подобает. И если он говорит такое — это не забота. Надеюсь, хоть это ты понимаешь.       — Со мной всё в порядке, — с гонором ответила Шайри, вдруг не сдержавшись, и боязливо добавила — Тем более я знаю, что мужчины подразумевают, когда произносят: «Давай поговорим».       Папа замер и внимательно на неё посмотрел. Пальцы его напряглись и вцепились в подлокотники.       — Мужчины? Хм... Откуда такие утверждения? Давно я не слышал о себе в таком контексте. Я действительно подразумеваю всего лишь разговор. Ты мне не веришь? — оскорблённо спросил он с лёгкой улыбкой.       Шайри погрустнела. Снова ей не удалось не пересечь черту.       — Я не хотела тебя ранить, — извиняющимся тоном сказала она.       Он вздохнул.       — Не хочу на тебя давить, не хочу видеть проблему, если её, как ты говоришь, и нет. Но… Выпечка — вот же придумал. Это даже странно, что ему это не по нраву. — Папа постучал пальцами по подлокотникам и зло усмехнулся. — У него есть просветы, иногда он делает вид, что никто не мыслит свободнее: больше пекарен, больше праздников, давайте устроим фестиваль, и ещё, и ещё! Но в остальном он склонен как раз к консервативным и в чём-то радикальным идеям — пока все веселятся, едят и пьют на королевском празднике, он быстро готовит новый жёсткий указ. Так что женщина на кухне, особенно в Шоколадном королевстве, — это в его духе. Люби я так власть и традиции, как он, радовался бы, что ты занята таким важным делом. Полагаю, если б ты пропадала днями и ночами в барах или ездила бесконечно по бутикам, ему бы не понравилось ещё больше.       Шайри хихикнула — об этом она не думала.       — А вдруг я это делаю?       — Тогда, может, и у меня появились бы к тебе вопросы посерьёзнее. Но ты молодая девушка, более того, принцесса. Конечно, ты могла бы разъезжать по всем стилистам королевства и примерять бесконечные наряды — ты любишь наряжаться, я знаю. Да и алкоголь… Не ему тебя осуждать.       В глубине души Шайри, может, и думала, что стоит дать волю чувствам, выплеснуть все слова, но боялась, что выйдет так, как если бы на чью-то рубашку уронили торт: слишком откровенно, слишком нелепо. Она вспомнила, о чём рассуждала сама с собой утром, пока писала в дневнике: вера, нужно верить, нужно доверять. Она не хотела отстраниться от папы, разонравиться ему, она бы хотела, чтобы он и дальше приезжал. Но потом она вспоминала Грегора, как он морщился и цедил: «Да кому ты нужна…» или причитал: «О, даже губки надула, обиделась, расстроилась, взгляните!», и тут же передумывала. Возможно, папа только так говорит: чтобы она всем делилась, что это необходимо, что он только хочет помочь. Но почему это он должен выслушивать её бесконечные капризы, глупые, детские, девчачьи, в конце концов? Не хочет ли он видеть её всегда лёгкой, беззаботной и весёлой — чтобы не волноваться и не быть вынужденным решать её проблемы? Наверняка. Выслушивать бесконечные жалобы он не заслуживал.       — Мне абсолютно всё равно, — пробурчала Шайри и поджала губы. — Пусть думает, что хочет.       Папа медленно, с недоверием покивал:       — Ты могла бы вообще не печь. Могла бы гулять и отдыхать целыми днями, но выбрала трудиться, постигать мастерство. Кондитерское дело выдаёт тебя: твоё усердие, трудолюбие, нежность, стремление заботиться. Эти земли достойны такой королевы, как ты. Я слишком долго к этому шёл — люди слишком долго об этом мечтали, чтобы ты их подвела.       Шайри смягчилась. С этой точки зрения она и не смотрела на отношения с Грегором — и даже действительно поверила на мгновение. Во всё: что кондитерское дело — возвышенное ремесло, а она сама — искусная мастерица, что это и есть её настоящий талант, что Грегор зря этого не ценит и что она уникальная. И в то же время вспомнила о том, насколько большая ответственность на ней лежит, и устыдилась, что хотела сдаться, что так мелочно обижается на Грегора, когда пора бы думать о великом. Не о своих крошечных бедах (один день есть, другой нет), а о бедах, что множатся в королевстве, бедах, которые не спрятать, бедах, которые стонут и ревут на улицах — в надежде, что она услышит.       Папа наклонился к ней.       — Может, тебе сделать кондитерское дело оружием? Раз ты не хочешь, чтобы я вмешался.       Шайри вопросительно посмотрела на него. У неё перед глазами иногда возникала сцена того, как отец врывается к Грегору и устраивается чудовищный скандал, — и почему-то она и правда этого боялась. Как, впрочем, боялась любого повышенного внимания к себе. Поэтому Шайри тут же полегчало, когда она поняла, что этого не произойдёт. Но выпечка… как оружие?       — Церемония коронации потребует много нюансов: гости, украшения, музыканты. И торт, который кто-то должен испечь. Предложи ему устроить конкурс кондитеров с тобой в качестве члена жюри — уверен, получится замечательное шоу, где ты покажешь себя всему королевству. Люди оценят твой талант, а он — шанс развеселить толпу. И может, ему станет труднее говорить о том, что ты занимаешься глупостями. А людям — сложнее ему верить.       — Даже не знаю, — покачала головой Шайри, но внутренне тут же загорелась идеей.       Перед глазами появились сотни кондитеров, сотни удивительных десертов, сотни гостей. Увлекательные соревнования, сложные задания, работа на пределе возможностей, и каждый стремится к победе. Это могло бы быть ярко, захватывающе. Это бы впечатлило весь мир — и показало бы им…       О нет, даже не саму Шайри. Это бы наконец показало, что их королевство чего-то стоит, что кондитерское дело — намного больше, чем кажется, что оно много всего в себе заключает — всё то, о чём и говорил папа. И может, хоть немного смягчило бы Грегора.       — Если рассматривать конкурс как шоу на потеху публике, то возможно. Но если это шанс проявить себя или подарить этот шанс другим, то это даже слишком просто. Совсем невинно — обычная царская прихоть.       — Думаешь, он согласится? — засомневалась Шайри, кусая губы.       — Поговори с ним — иначе не узнаешь. Но как я и сказал: он любит шоу. И показывать, как он любит народ и незыблемые традиции.       Она улыбнулась скепсису в его тоне.       Конкурс, красивый и грандиозный, у них в королевстве. Возможно, прямо в бальном зале, который давно не видел праздников…       — Хорошо, — сказала Шайри. — Я попытаюсь.