Psychopath.

      Каждый день громкие ссоры и тихие поцелуи, яростные драки и обжигающие объятия, ревность и забота, ненависть и любовь, отталкивающие руки и желание прикоснуться. С ним было сложно, он понимал это. Осознавал, что не умеет показывать свои нежные чувства, которые, блять, переполняли его и он уже готов был взорваться. Каждую ночь, вдыхая запах зелёных волос, он думал о том, что однажды Изуку уйдет. Не выдержит. Сломается. Кацуки его сломает. Но Деку всегда стойко держался, улыбался, будто он самый счастливый человек в мире, а когда Бакуго засыпал — рыдал навзрыд. Кацуки слышал. Каждый чертов раз он просыпался и слышал. Невыносимо больно, внутри все сжималось и давило, разрывало, убивало. Бакуго хотел сказать Деку, что он любит его. Безумно любит, до скрежета зубов, до помутнения в голове, до ебаных бабочек в животе, но не может. Как бы он не пытался, его язык просто не в состоянии произнести эти три чертовых слова. А Деку ждёт, надеется, он хочет, чтобы его назвали любимым. Деку чувствует любовь Кацуки через прикосновения, и всегда говорит, что Бакуго не обязательно признаваться. Но блондин видит в чужих глазах ложь, замечает прикушенную губу и опустившийся взгляд. Изуку не умеет врать.        Бакуго замечает, что взгляд изумрудных глаз становится холоднее, печальнее, наполняется болью и отчаянием. Ссоры — слезы, драки — кровь, их совместная жизнь - сплошная боль. Кацуки это понимает каждый раз когда слышит: «Доброе утро, Каччан», пропитанное надеждой и следующее: «Давай проведем этот день в мире?» с безысходностью в голосе. Но, каким бы Кацуки не был отвратительным, чужие руки всегда зарываются в белые волосы, а веснушчатая щека ложится на плечо. Изуку любит его.        Не просто любит. Деку сходит с ума. Он помешался на грубом голосе, он плавится, словно сыр, под чужими поцелуями. Жесткими, нахальными, дерзкими, но желанными. У Изуку сносит крышу от запаха парня, приятного шоколадно-мятного запаха волос, потому что Кацуки никогда не изменяет своему любимому шампуню. Мидория умирал, когда кто-то подходил к его Каччану и говорил, что от него вкусно пахнет. Потому что чувствовать Кацуки мог только он.        В классе давно никого не было кроме двух парней: Кацуки, уже подежурившего в кабинете, и Изуку, который просто все время наблюдал за своим парнем, сидя на парте. За окном шумел теплый апрельский ветер, раскачивая кроны деревьев. Лепестки сакуры, словно крохотные балерины, падали на землю, исполняя свой последний танец. Деку подхватил Каччана под руку и повел в сторону парка. Они оба молчали. Их молчание не было неловким или напряжённым. Парни привыкли друг к другу настолько, что чувствовали слова, не произнося и звука.        Вся тропинка парка покрыта нежно-розовыми цветами, будто кто-то постелил мягкий ковер, скрывающий еще голую землю. Мидория и Бакуго шли, взявшись за руки, раскидывая ногами лепестки, иногда вздыхая от осознания, что их каникулы уже вчера закончились и снова началась школьная жизнь. Второй год обучения в UA, второй год вместе со своими безбашенными одноклассниками. Еще немного бы каникул, еще чуть-чуть, и парни бы точно отоспались, но, увы, время не остановишь.        На дереве свистнула птица и взлетела в небо, чуть пошатнув ветку, с которой осыпалось множество крохотных лепестков. Они кружились, подхватываемые ветром меняли направление, цеплялись за торчащие во все стороны блондинистые волосы. Изуку мягко улыбнулся, взглянув на Кацуки, и потянулся к чужой голове, чтобы стряхнуть множество цветов. От Кацуки снова пахло мятным шоколадом, блондин перехватил чужую руку и притянул к себе, вовлекая в нежный поцелуй. Хотя поцелуем это было назвать сложно, лишь секундное прикосновение губ. Мидории было мало, он обвил обеими руками шею парня напротив и глубоко поцеловал его, так, будто это был их последний поцелуй. Кацуки не сопротивлялся, даже не пытался взять лидерство, что было странно, и отстранился спустя несколько мгновений. Он хотел еще, все его существо сейчас тянулось к зеленоволосому за новой порцией нежности, любви, заботы. Каччан любил Деку. Но больше не мог причинять ему боль.       — Нам нужно расстаться, — сердце Каччана словно остановилось. Он сам произнес эти слова, но не думал, что будет настолько больно. Он не осознавал смысл этих слов, много раз прокручивая их в голове. В жизни они звучали страшнее, мучительнее, тяжелее. Изумрудные глаза засверкали, наполняясь слезами, а руки Изуку упали вдоль тела. Парень пытался что-то сказать, но ком в горле глушил голос, Мидория лишь открывал и закрывал рот в немой истерике.       — Не… Смешная шутка, — прохрипел Деку. Не смешная. Совсем нет. Кацуки напрягся, осознавая, что сейчас он совершает либо самую огромную ошибку в своей жизни, либо делает самый правильный выбор. Бакуго сжал ладони в кулаки, оттолкнув чужое прикосновение к себе.       — Ты мне противен, — голос задрожал, но Бакуго исправил это, негромко кашлянув, — мне отвратно видеть тебя, чувствовать твои прикосновения, твой запах, слышать твой раздражающий голос. Я играл, понимаешь, — сердце бешено стучало, грозясь выскочить из груди и надавать лещей блондину, потому что какого хрена он блять творит. Потерять самого дорогого для тебя человека? Может. Умеет. Практикует. Но ведь с Каччаном Изуку не будет счастлив… Так? — Я играл, ты повелся, но сейчас мне надоело, я ухожу. Больше не трогай меня. Не приближайся. Перестань любить меня, потому что я тебя ненавижу.        Кацуки смотрел в лицо напротив, залитое слезами, покрасневшие щеки, чуть сморщенный нос, дрожащие губы, зажмуренные глаза, пытающиеся смахнуть все новые и новые слезинки. Бакуго хотел поцеловать парня, прижать к себе и больше никогда не отпускать, не говорить таких ужасных слов, не делать больно. Видеть слезы родного для тебя человека оказывается самая ужасная пытка. Даже слышать их ночью после ссор было не так тяжело. Не в силах больше держать себя, Кацуки пошел дальше по укрытой сакурой тропе парка, оставив Изуку позади. Поздно передумывать. Слова уже сказаны, они услышаны. Их любовь сломана и сожжена.

***

       Все следующие дни были однотонными, серыми, одинаковыми и отвратительными до тошноты. Сердце каждый раз пропускало удар, когда Мидория проходил мимо Каччана, даже не кинув на него взгляд. Лишь опущенные глаза, закрытые зеленой челкой, прижатые к груди тетради и быстрая походка. Изуку всем своим видом показывал, что не хочет ни смотреть ни общаться с Кацуки. Это не задевало. Не было неприятно; злость или ненависть не просыпались. Лишь тупая боль, не дающая вдохнуть, убивала парня изнутри.        Они не разговаривали, не пересекались взглядами, хотя Кацуки очень часто и в открытую пялился на Деку. Помимо этого, они оба вели себя так, будто все хорошо, словно ничего между ними никогда и не было, и нет этих мокрых подушек зеленоволосого или разорванных плюшевых игрушек блондина. Нет мимолетной слабости на уроке и наблюдения, нет сломанного карандаша от прожигающих чужих глаз. Все хорошо. Все отлично. Замечательно.       — У вас с Мидорией ничего не случилось? — буркнул Киришима, доедая свой сэндвич, соус от которого капнул на его форменные штаны, — черт, как я это отстираю?       — А разве что-то должно было произойти? — вопросом на вопрос ответил Кацуки. Парень кинул пачкой салфеток в лицо другу, — ебаная говноволосая свинья, жри аккуратнее, — где-то из-за угла послышалось «БАКУГО, НЕ МАТЕРИСЬ В ШКОЛЕ» голосом Ииды, но парням было наплевать.       — Он выглядит изнеможденно, я про Мидорию, да и я не видел, чтобы вы хотя бы разговаривали, — Киришима причитал себе под нос, силясь оттереть пятно, то и дело вздыхая от безысходности. Кацуки взглянул на Изуку, что улыбался Урараке. Вроде ничего необычного в нем не было, лишь присмотревшись можно было заметить мешки под глазами, искусанные губы, один слезящийся глаз, который свидетельствовал о недосыпе. Это все изменения, блондин пожал плечами. Ему неприятно видеть Изуку таким, все еще хочется подойти и объявить, что это была шутка. Но шутка затянулась и Мидория явно не оценит её. Где-то в середине столовой Каминари громко упал на пол, споткнувшись о свои же ноги. Эйджиро повернулся на шум, заметив одноклассника, звездой лежащего на полу, и громко засмеялся. Смех Киришимы подхватили остальные ученики, только Джиро присела на корточки и попыталась помочь другу встать, она тихо скулила о том, какой же Денки неуклюжий баклажан.       — Началась учеба, его организм не привык еще к школьному режиму, на выходных отоспится и все пройдет, — на ходу выдумал Каччан, привлекая внимание друга обратно к себе. Каминари не умер и хорошо. Эйджиро решил больше не донимать собеседника и поверить в эту ложь.        Айзава-Сенсей, свалив все на только начавшуюся учебу, не задал домашней работы на выходные и, закутавшись в спальный мешок, уполз в учительскую. Бакуго одним движением руки скинул все тетради в рюкзак и собирался уйти, как на его плечо легла чья-то теплая рука.       — Киришимой решил меня заменить, значит? — Деку улыбнулся так ярко, как только мог, но в его улыбке было что-то жуткое, пугающее, отталкивающее. От его зловещего тона и шепота по спине Бакуго пробежали мурашки. Кацуки оттолкнул бывшего парня, громко фыркнув. Бояться Изуку? Да нет. Ни за что. Просто кто-то научился делать угрожающий тон с улыбкой.        На улице Кацуки заметил Эйджиро, который махал рукой и криками торопил друга. Они еще утром собрались вместе прогуляться после школы до игровых автоматов.       Решил меня заменить?        Слова Изуку пролетели в голове, оставляя горький осадок. Когда любимый человек говорит тебе такие слова, хочется вскрыться. Но Кацуки сильный. Он натянет маску аля «Отойдите иначе сдохнете» и будет жить дальше: учить глупого Киришиму, потому что тот как всегда завалит все тесты, игнорировать любые слова Ииды, доказывать лидерство по силе в классе, и, своим прекрасным актерским мастерством, играть ненависть к Деку.

***

       На выходные Кацуки остался дома. Ему было необходимо тепло и любовь семьи. Как бы сильно он не ругался с матерью, как бы часто не называл её ведьмой, как бы не игнорировал поучения отца, Каччан любил их, и родители любили его. А дыру в груди нужно было чем-то заполнить, будь то объятия с охреневшим Киришимой, или же совместные посиделки перед теливизором с матерью и отцом.        Вечер пролетел незаметно, попкорн давно съеден, комедия закончилась, а за окном уснули все птицы и зажглись фонари. Кацуки разбудил уставшего от работы отца, который прохрапел весь фильм, и поплелся к себе.        В его комнате не было ничего особенного. Письменный стол, заваленный тетрадями и изрисованными каракулями листами, книжная полка с учебниками и детективными историями. Посередине лежал мягкий круглый белый ковер, а рядом с кроватью бейсбольная бита с мячом и перчаткой. Бакуго никогда особо не любил бейсбол, но отец обожал этот спорт, а юноша обожал отца, поэтому парень иногда играл с ним. Окно выходило на крышу кухни, Кацуки часто по ней сбегал из дома, за что потом отхватывал от матери и был под домашним арестом, что, конечно же, никогда не останавливало блондина. Над кроватью же висел один плакат с изображением какой-то певицы, и фото в рамке, где Мидория ярко улыбается и обнимает угрюмого Бакуго. Кацуки отвернулся от фотографии. Он не снимет его. Когда-нибудь потом, когда будет не так одиноко.        00:03 Говноволосый: Ты дома? Кацуки: Да. Говноволосый: Все хорошо? Ты сегодня был странный, даже не попытался меня ударить, когда я тебя победил. Кацуки: Ебись ты кувыркнись, Киришима. Отъебись. Говноволосый: Втф        Бакуго откинул телефон на край кровати и перевернулся на бок, беззвучно зевая. Он уже почти провалился в сладкую дрему, когда услышал стук в окно. Свалив все на предсонные глюки, парень снова попытался заснуть, но стук повторился. Потом еще раз, но уже более настойчивый. Бакуго взял в руки биту и подошел к окну, открывая его. Кто мог, блять, залезть на второй этаж посреди ночи?        За окном стояла полная тьма и больше ничего. Звездное небо заволокли тучи, а уличные фонари освещали лишь место вокруг себя, их свет не доходил до дома Бакуго. Лишь плач только проснувшихся весенних цикад свидетельствовал о том, что юноша все еще находится в этом мире. Тишина. Тьма. Еле слышный шорох от кроссовок на крыше, Кацуки поднял биту к плечу, готовясь ударить.       — Каччан, — сладким голосом простонал Изуку. Он ввалился в чужую комнату, падая на блондина всем телом, и роняя того на кровать. Бита с грохотом упала на пол. Изуку, лежа на друге детства, сжал его горло одной рукой, второй обвивая поясницу друга, — Я так долго этого ждал, Каччан, давай поговорим, — его голос звучал отвратительно. Впервые за долгое время Бакуго ненавидел этот звук. Даже не так. Парню был противен безумный тон, которым говорил Изуку. Кацуки, еще до конца не понимая что происходит, царапал короткими ногтями чужие руки, пытаясь освободиться, но воздух в легких заканчивался. Собирая последние силы, блондин ударил ногами в живот нечту непонятному, с внешностью бывшего парня, но поведением поехавшего маньяка. Жутко. Будто это совсем не Изуку, а кто-то другой в его теле, эти неестественные жесты и мутные глаза пугали, пробирались в самую душу, так, что скручивало желудок, а тело переставало двигаться под напором зеленых сумасшедших глаз. Деку упал на пол, ударяясь затылком о ножку стола, негромко застонав.       — Ты чо сука творишь? Блять, ты совсем ебанулся? Ноги в руки и съебал нахуй, — шепотом заорал блондин, на валяющегося на полу Деку. Второй же начал издавать непонятные звуки, сначала это было похоже на бульканье, которое потом превратилось в истерический немой смех, а после в всхлипывания. Каччан подорвался с кровати, падая на колени рядом с Изуку, переворачивая того на спину. В глазах Мидории было что-то уродливое, нечеловеческое. Взгляд не был наполнен разумом, лишь плескавшийся ужас и безумие. Рот зеленоволосого вновь растянулся в нездоровой улыбке, а руки, чуть подрагивая, потянулись к чужой шее.       — Я убью тебя, — прохрипел Изуку, но сразу же остановился и снова стал всхлипывать, закрывая лицо руками. По щекам стекала вода, большими каплями падая на пушистый белый ковер, — не хочу тебя убивать, Каччан, я люблю тебя, — Бакуго не знал что ему делать, он вообще не понимал что происходит и не снится ли ему все это дерьмо. Он смотрел на рыдающего Изуку у его ног, раз за разом зажмуриваясь и щипая себя. Ничего не исчезало. Деку все так же панически рыдал, признавался в любви и мерзко смеялся, а Кацуки все так же сидел, положив руки на плечи зеленоволосого, и пытался найти себя в этом пространстве.        В соседней комнате послышались грузные шаги. Видимо парни разбудили родителей Кацуки. Звук открывающейся двери чужой комнаты, приближающийся топот. Сердцебиение ускорило свой темп, а Кацуки попытался вразумить Изуку, ударив того по щеке ладонью, и спрятать друга хоть куда-нибудь, но Деку, резко перестав истерить, поднялся на ноги, схватив за шиворот Бакуго и притянул для поцелуя. Гадкого. Омерзительного поцелуя с привкусом крови и безумия. Деку кусал чужие губы, грубо протискивался языком в рот блондина, не давая подстроиться под свой темп. Спустя несколько мгновений Деку отстранился, растягивая ниточку слюны между парнями.       Дверь тихо открылась.       — Кацуки, ты чего не спишь? — шепотом спросил отец, с недоумением смотря на своего сына, который в одиночестве стоял посреди комнаты и испуганно глядел в пустоту.       — Я… Уже ложусь…