Psychopath.

       Кто сказал, что возвращаться домой всегда приятно? В голове гулом проносились обрывки этой ночи: скрежет ногтей об деревянную дверь, жуткий смех, выбитая дверь, содранная кожа со стоп. Кацуки переминался с ноги на ногу, он был обут в чужие красные кроссовки, которые каким-то образом подошли ему по размеру. Глубоко вдохнув, парень сделал шаг в собственный двор, лишь ступня коснулась земли с другой стороны забора, как парня прошиб озноб. Дрожь пробежала по всему телу, хотя на улице уже давно светило яркое солнце, согревая землю и чужие души. Преодолевая собственный страх и паранойю, блондин снова сделал шаг, и, стараясь не оглядываться, добежал до своей комнаты.        Ничего не изменилось. Почти. Окно закрыто, но Кацуки точно помнил, что, убегая, не успел его задвинуть, замок с мясом вырван из деревянной поверхности… Ничего особенного… Но было еще одно маленькое изменение. На кровати Бакуго мирно сопел его ночной кошмар.        Парень попятился назад, рукой задевая небольшую безделушку, стоящую на полке коридора. Осколки статуи разлетелись вокруг ног блондина, который больше не мог дышать. Он смотрел на то, как зеленоволосый потягивается, дергает носом на манер кролика, протяжно зевает, и, наконец, замечает того, кто его разбудил.       — Каччан, — чужой рот искривился в теплой улыбке, а руки потянулись будто для объятий. Бежать? Снова? Нет. Сколько можно.       — Съебись нахуй из моего дома, иначе я вызову полицию, — Кацуки удивился своему голосу. Внутри парня сейчас бушевала буря, он весь незаметно дрожал, и готов был свалить в любой момент, но его голос звучал твердо и уверенно. Мидория отвернулся от друга, дергая рукой, чтобы отодвинуть штору с окна. Парень все так же сидел на кровати, только уже нежился под лучами солнца, — я, кажется, сказал проваливать.       — Кацуки, как ты думаешь, — Мидория прикрыл глаза наслаждаясь утренним теплом, — Киришима будет все такой же красивый, если его разделить на пять частей?       — Ты не посмеешь, — дрожь. Черт. Её все же было слышно. Ещё один шаг назад, теперь точно нужно бежать, но сможет ли он убежать во второй раз?       — Твои пятки содраны в кровь, ты плохо спал ночью, действительно думаешь, что убежишь?       — Не трогай… Киришиму…       — Ради него меня бросил? — Изуку спрыгнул с кровати, приближаясь к Кацуки, он протянул руку к чужому плечу, — красный волос. Мне убить Киришиму? Ты действительно этого хочешь?       — Прекрати, ты ведь не станешь… — Мидория схватил чужой затылок, притягивая к себе.       — Останови меня. Не приближайся к Эйджиро.       Отвратительный на вкус завтрак. Холодный душ, который не смывает чужие блять прикосновения, как бы Бакуго не тёр кожу, и гребаные мысли лишь о Деку, засевшие в голове. Школьная форма. Парень уже опоздал на первый урок, так что ему стоит поторопиться, если не хочет оставаться в школе после занятий… А Кацуки этого точно не хочет.        Айзава-сенсей тяжело вздохнул, заметив на пороге своего ученика, появившегося посреди урока, и больше учитель не подал никаких признаков, что ему не все-равно на Кацуки. Шота видел, что с его учеником что-то происходит, ведь Бакуго стал чаще уходить домой, не желая спать в общежитии, перестал орать на всех и лезть в драки. Стал более замкнутым и тихим. Учитель вновь бросил взгляд на Кацуки, думая о том, стоит ли поговорить с учеником о его проблемах, или же взрывной блондин ничего не расскажет.        Бакуго сидел за своей партой, положив голову на руку, и смотрел на дорогу, освещенную весенним солнцем. Теплый ветер из открытого окна класса путался в блондинистых волосах. Какой-то ребенок пробежал с мячом в руках по тротуару. У младшей школы уже закончились уроки. А ведь когда-то Кацуки и Мидория были такими же беззаботными, бегали с игрушками, смеялись. А потом все изменилось. Кацуки стал избивать друга. Требовать внимания и признания. В средней школе Бакуго не знал что с ним. Он словно маленький мальчик издевался над девочкой, которая ему нравилась. Только этой девочкой почему-то была зеленовласка с сюрпризом в штанах. Бакуго тогда просто отрицал все чувства и злился ещё больше, когда Мидория вызывал у него боль в сердце и тоску в душе. Кацуки помнит, как после драки с Изуку в старшей школе, когда блондин узнал секрет Деку и Всемогущего, парень психанул и поцеловал зеленоволосого. С криками, с истерикой, поцеловал и попросил дать обещание никогда не…       — Кацуки Бакуго, — Мик прокричал на максимальной громкости, допустимой для урока, — вы здесь или вас инопланетяне похитили? Читайте третий абзац текста.        Ебаное блять обещание.       — Кацуки…       — Отъебись.       — Кацуки, если это из-за вчерашнего…       — Блять, сказано свали в туман, значит пиздуй туда без вопросов.       — Но…       — Знаешь ты мне не нравишься, ок? И вообще блять, твоя доброта заебала, ты еще хуже, чем Мидория. Это не мужественно, Киришима, будь хуеносцем уже, ебаный врот, — Кацуки сунул руки в карманы, громко фыркнув на одноклассника и ушел переодеваться. Последнее занятие в тренировочном городе. Осталось пережить всего час и парень уйдет из этой треклятой школы.        Просто взорви этот чертов город. Взорви и Урараке с Мидорией больше не достанется «людей». Тупое задание с поиском флагов как пострадавших и их спасения. Нахрена спасать флаги. Еще и в паре с Киришимой. Кацуки то и дело ловил на себе прожигающий взгляд изумрудных глаз, а потом ощущал дыхание дерьмоволосого друга в свои лопатки.        Красный флаг, обозначающий особую опасность при спасении и дающий за трех человек, воткнут в землю, под почти разрушенным зданием, которое держалось, кажется, на одном кирпиче. Бакуго повернул голову в сторону Киришимы, что все так же прожигал лопатки друга и не говорил ни слова. Блондин закатил глаза и поспешил достать флаг. Особая опасность? Да плевать, взорвет все к чертовой матери и не пострадает. Одной рукой парень поддерживал нависающую плиту, хотя понимал, что если она упадет, сил одной его руки, чтобы удержать, не хватит. И все же. Второй он потянулся к флагу, почти достав его, дотронувшись кончиками пальцев. Еще бы чуть-чуть… Нога парня соскользнула, задевая арматуру, удерживающую плиту. «Мне пиздец».        Парень зажмурился ожидая своей смерти. Казалось, секунда длилась вечность, ведь Бакуго успел вспомнить всю свою жизнь, попрощаться с матерью, осознать, что умереть было бы даже лучше, чем снова унижаться и показывать свой страх кому-либо. На голову упало что-то тяжелое, будет шишка. Хотя, будет просто раздавленная муха и не больше. Но это «что-то» было легче плиты. Кацуки поднял веки, схватил флаг вместе с Киришимой и, выпуская взрывы из рук, взлетел на крышу соседнего здания.       — Ты, — заорал Бакуго, — какого хуя ты творишь? Тебя тоже могло убить, — ноздри парня раздувались в гневе, живот неприятно скрутило от адреналина. Да он за свою жизнь так не боялся, как за жизнь друга.       — Мою причуду обычная бетонная плита не раздавит. А ты бы умер, — Киришима втянул сопли и убрал проступившие слезы с глаз.       — Какого… блять… Не рыдай…        В голове молнией пролетел голос Изуку «Останови меня», а следом громогласный Всемогущий, объявивший о конце задания. Вместе с красным флагом, у Бакуго и Киришимы 12 спасённых людей за десять минут. У Урараки и Деку 9. Кацуки победил, так почему же он не чувствует радости или торжества над слабым Изуку. Парень поднимает алые глаза на бывшего парня и может лишь догадаться о чем шептал Мидория. «Я говорил держаться от него подальше».       — Кацуки, ты точно не ранен? — Эйджиро закинул руку на друга, и заглянул в чужое лицо с нескрываемым волнением и заботой. Противно и как же блять приятно. Мидория хихикнул, растрепав свои кудрявые волосы.       — Киришима! — много. Очень много чего можно сказать, чтобы Эйджиро отстал надолго. Слова складывались в ядовитые предложения, норовясь вырваться, но Кацуки не мог. Он та еще сука, та еще мразь, но обидеть человека не за хуй собачий. Да еще и человека, который заботится о тебе… — Я, блять, знаю, что ты влюблен в меня, — так, чтобы услышал весь класс. Глаза Эйджиро округлились, он попытался что-то возразить, но был грубо перебит, — я знаю, что мои фото висят в твоей комнате, — все одноклассники обернулись на шум, в любопытстве, — я знаю, что ты, блять, дрочишь на меня, — чей-то немгромкий смешок. По щеке Киришимы стекла прозрачная слеза, — но отвали от меня, ты меня заебал, дерьмоволосый.        И тишина. Шелест крон деревьев и шорох подошв об асфальт. Киришима оттолкнул от себя Бакуго, вытирая солёную дорожку слезы. В какой момент он вообще решил, что сможет подружиться с этим эгоистом? Когда он подумал, что Кацуки хороший человек? Насколько тупым нужно быть, чтобы в его голову пришло, будто блондин нуждается в друге?        После занятий Киришима отпросился домой. Он не хотел возвращаться в общежитие. Он чувствовал себя использованным, брошенным. Ощущал себя грязным презервативом. Парень подставил руки под последний падающий цветок сакуры. Она уже отцвела, а её лепестки разбросаны ветром по земле, зацепившиеся за траву и щели в заборах, земле и зданиях. Мимо пробежал пес, за которым волочился поводок. Киришима, не думая, остановил собаку и отдал запыхавшейся хозяйке. Девушка поблагодарила, краснея всем лицом и предложила мороженое. «Может, напополам?» — Эйджиро и не знал, что всего одной фразой можно заставить девушку превратиться в рака, пятящегося назад, но соглашющегося на предложение. Мило. Милее, чем Кацуки.

***

       Струи ледяной воды стекали по лбу и щекам парня, падая с подбородка на жемчужную поверхность раковины. Кацуки ошалелым взглядом прожигал зеркало, которое отражало не только блондина, но и его личного психопата.       — Когда же ты от меня отстанешь?       — Обещание никогда не расставаться, помнишь?        Из-за Изуку Кацуки сделал больно своему единственному другу, и теперь не уверен, сможет ли нормально общаться с ним. Из-за Изуку Кацуки боится спать по ночам. Из-за… Бакуго в истеричном порыве ударил по зеркалу, разбивая его на осколки. Острое стекло посыпалось к ногам парня, который обернулся и никого не увидел. Он был абсолютно один, а ванная комната заперта изнутри. За окном сгущалась ночь. Все в общежитии уже спали. Алая кровь, подстать глазам хозяина, густыми каплями падала на осколки, отражающие лицо полное отчаяния, ненависти и боли.        Он сам сделал это с Изуку и с собой. Все это из-за него самого.        Он виноват, Кацуки дал обещание, Кацуки нарушил его, Кацуки заставил Изуку страдать еще больше, чем тогда, когда они были вместе, Кацуки свел парня с ума, а после сошел с ума сам. Каччан: Мы можем поговорить? Деку: Да, конечно. Каччан: Тогда вытаскивай свою жопу во двор.        В районе груди что-то кольнуло. Сообщения Изуку не были агрессивными, желчными. Почему-то показалось, что ничего не произошло, что все вернулось в те времена, когда они переписывались ночами напролет, или виделись под покровом ночи во дворе общежития. Словно его Изуку никогда и не слетал с катушек. Эти времена никогда не вернутся? 23:23 Я никогда не делал этого дерьма, но пусть я смогу исправить свою ошибку. Пусть все будет как раньше. Пожалуйста.        Из кустов вылетели светлячки, окутывая своим светом. Один маленький зеленый огонечек сел на плечо Кацуки. И когда эти насекомые стали такими смелыми? Бакуго осторожно поднес руку к плечу, сгребая огонек в кулак. Из тех же кустов вылезла зеленая голова. Блондин мягко улыбнулся, и правда, будто ничего и не произошло. Юноша поднес кулак к носу бывшего парня и раскрыл руку, из которой вылетел светлячок, севший на веснушчатый нос.       — Ты хотел поговорить? — Деку собрал в кучку глаза, глядя на светлячка на кончике своего носа. Насекомое подергало лапками, и взлетело, поднимаясь в небо.       — Я люблю тебя, — Изуку сжал кулаки, впиваясь полулунами ногтей в ладони. Любит? Снова? Не смешно. Кацуки выставил руки вперед, жестом прося дать ему договорить, — не так, хорошо. Я действительно раньше любил тебя. И любил того Деку, моего. Доброго, наивного, Деку, который восхищался мной и точно так же, как и я его, любил светлыми чувствами. Я ненавижу тебя сейчас. Я боюсь тебя.       — Зачем ты мне врал, — Деку взмахнул рукой. Кацуки почувствовал острую боль в щеке, и по инерции отвел голову в сторону. Это больно. Не физически. Морально больнее, чем когда Деку душил его, больнее, чем когда Изуку говорил, что убьет Киришиму. По коричневым веснушкам потекли слезы. Господи, Кацуки слишком часто доводит дорогих ему людей до слез. Парень дотронулся ледяными руками до горячей щеки Мидории, стирая мокрые дорожки.       — Я боялся, что наши отношения это тупик, который никуда не приведет. Я всегда делал тебе больно. Ты плакал из-за меня, мы ругались. Огонь в тебе угасал, а я не мог на это смотреть. Поэтому решил взять все в свои руки и…       — С какого хуя ты решил, что я рыдал из-за тебя?       — Чего? Стой ты умеешь материться?       — Кацуки… — Изуку потянулся на цыпочках, и осторожно коснулся губ своего бывшего парня. На следующий день комната Мидории была пуста. На его доме висела табличка «сдается», а самого парня нигде не было.

Ровно через год.

      Мидория тащил за собой тяжелый чемодан по дороге, укрытой опавшими цветками сакуры. Парень остановился, подставляя лицо под лепестки. Год назад здесь произошло нечто ужасное. Парень тихо рассмеялся сам себе. Сейчас это кажется глупым кошмаром, о котором стоило бы забыть. Хотя то время многое показало. Юноша опустил голову и заметил фигуру, стоящую на другом конце аллеи. Белые волосы, торчащие в разные стороны, развевались на ветру. Откинутая назад спина, алые, будто светящиеся, глаза, надменная улыбка и… Расставленные руки. Изуку бросил чемодан, побежав в такие родные, любимые и долгожданные объятия.       — Разреши мне быть рядом, — прошептал Изуку, крепче прижимая парня к себе.       — Позволь мне сделать тебя счастливым, — в ответ произнес Кацуки.        Они хранили любовь год. Без какой-либо связи друг с другом. Они ждали этой встречи и верили, что с этого дня, будут счастливы. Ни один из них не знал, когда настанет день встречи, но каждый терпеливо ждал, надеялся, и загадывал желания, когда цифры на часах и минутах совпадали.        От Кацуки пахло мятным шоколадом. Изуку все так же счастливо улыбался. Розово-белая сакура падала на волосы парней. Она видела их историю. Она знает. Она сохранит их любовь.