По носкам людей не судят

Дженни критично осматривает себя в зеркало. Стряхивает невидимые взгляду пылинки с черной ткани кигуруми, поправляет капюшон с мордочкой енота, натянутый по самые брови, так, чтоб грязные волосы как можно меньше бросались в глаза. Задумчиво тычет в недавно вскочивший прыщик на носу и показывает своему отражению язык. Дженни Ким двадцать, она сильная и независимая девушка. Она не верит в соулмейтов, вторые половинки и прочую ванильную херню, придуманную неудачниками, боящимися одиночества. Любовь — зло, родственные души — просто сказочка для дурачков, а у Дженни Ким амбиции с Эмпайер-стэйт-билдинг и всего 24 часа в сутках, хронический недосып и вечная нехватка денег. От парней одни проблемы — она это точно знает, а потому подпустить кого-то к себе и довериться боится так же сильно, как и обнаружить одним утром, что за квартиру, которую они снимают вместе с сестрой, нечем платить. Она сама себе мужик — и лампочку вкрутит, и банку откроет, и если придется, то подтекающий бачок починит. Дженни Ким от рождения целая, и ей заебись. И, разумеется, как двадцатилетняя сильная и независимая девушка, Дженни Ким может позволить себе вынести мусор в пижаме. Она еще раз критично осматривает кигуруми енота и дергает за ушко на капюшоне. Переводит взгляд на черный мусорный пакет, который словно кричит «вынеси меня полностью, детка!», и покоряется своей судьбе. Она бодро преодолевает три лестничных пролета, напевая под нос «haters gonna hate», и вылетает в объятия теплой весенней ночи. Бостон — это сказка, которая никогда не заканчивается: он сочетает в себе волшебство старой Англии и небоскребы, чьи шпили теряются за облаками. Дженни любит его всей душой. Весной воздух в городе пахнет счастьем: цветущей магнолией, морской солью, яблоками в карамели. А возле подъезда, как назло, двое парней это счастье портят, вдыхая и выдыхая табачный дым. К собственному неудовольствию, в фиолетовой макушке одного из них Дженни узнает своего соседа, Бобби, отношения с которым у неё были, мягко говоря, напряженными, а по правде говоря, в состоянии холодной войны: он принадлежит к классу Мудил обыкновенных — для него нормально врубить на полную громкость свой мерзкий хип-хоп посреди ночи, начать ломиться в соседнюю квартиру будучи невменяемо пьяным, а на утро даже не извиниться. Однако самый страшный грех Бобби — курение в открытую форточку, и плевать он хотел, что весь дым относит к окнам Дженни, но дело даже не в рекомендациях минздрава и ужасах пассивного курения, а в том, что из-за этого нехорошего человека её любимый фикус отправился к прародителям, а такое не прощается. Дженни зависает на секунду, подавляя в себе трусливое желание развернуться и ретироваться в квартиру, и гори этот мусор синим пламенем. Но не привыкшая пассовать перед трудностями Дженни напоминает себе о том, что сильная и независимая, что у неё крутая пижама, а Бобби Ким может пойти нахер. Преисполненная решимости, она продолжает свой крестовый поход к мусорным бакам, и все было бы классно, если б девчонка не споткнулась о собственную ногу и не рухнула на колени к ногам парней. Бобби тут же начинает издавать звуки припадочного тюленя, которые при должной толике извращения можно интерпретировать как смех. — Прости, малышка, маменька запрещает мне жениться на первых встречных, — с насмешливой улыбкой говорит второй парень, затягиваясь. При взгляде на незнакомца у Дженни внутренности узлом стягивает. Он… притягательный: рубашка в красно-черную клетку, белая футболка, насмешливый взгляд, широкая улыбка и ямочки на щеках. И вроде ничего особенного в нём нет, а взгляд отвести выше девичьих сил. Говорят, что дьявол носит Прада. Дженни кажется, что сатана разгуливает по аду как раз-таки в клетчатой рубашке и рваных джинсах, курит синий винстон и одним взглядом выбивает кислород из легких. Под его взглядом Дженни плавится изнутри, сгорает, как сверхновая, рискуя взорваться и породить черную дыру. Стыдно до чертиков и хочется набрать маме спустя 4 года молчания гневную смс: «Зачем ты родила меня такой неудачницей?!» — Как хорошо, что маменька разрешает слать мне всяких мудил нахер, — говорит девушка севшим голосом.

***

Дженни списывает на весеннее обострение то, что произошедшее её так сильно цепляет. Хрен с ним, с этим Бобби — тяжело, наверное, жить без мозга, но на дурачков не обижаются. А вот второй парень прочно так засел в голове. Его образ будто выжгли по ту сторону век. Мозг услужливо крутит на репите позорную сцену, пальцы жжет от желания посмотреть цены на билет до Гондураса в один конец: хочется свалить туда, где никто её не знает, и больше никогда не контактировать с людьми. Дженни напоминает себе, что должна быть выше этого: какое ей дело, что о ней подумает совершенно незнакомый парень, которого она, скорее всего, больше не увидит?! Да еще и приятель Бобби. Наверняка, он такой же конченный! И это (почти) помогает. По совету психологов из женских журналов, что так увлеченно читает младшая сестра, Дженни решает смыть все тяготы прошедшего дня в душе. Наносит на тело гель с ароматом шоколада, скраб с запахом клубники и питательную маску, пахнущую миндалем. Намыливает голову любимым шампунем с запахом манго и, когда уже собирается смыть с себя этот ночной кошмар парфюмера, у неё отключают воду. То есть абсолютно. То есть вообще. Дженни еще пару минут в надежде трясет душ, из которого не вытекает ни капли. Очевидно, коварные коммунальщики примкнули к мировому заговору против Дженни Ким. Она кутается в полотенце, с сомнением смотрит на лопающиеся на голове пузырьки пены и босыми ногами шлепает на кухню. Вишенкой на торте становится отсутствие воды и в чайнике, и фильтре. Она задумчиво смотрит на половину бутылки колы, но тут же отметает эту идею. Можно, наверное, было бы лечь спать с мылом на голове, но чесаться, будто у неё вши, пока святой родник вновь не забьет в квартире, как-то не хочется. Кажется, сегодня ночью Дженни Ким вычеркнет слово «гордость» из своего словаря. Закутанная в полотенце, в розовых резиновых шлепанцах, благоухая, как консультант из «Летуаль», она быстро пересекает лестничную клетку, где в лучших традициях фильмов ужасов мигает лампочка, и, не давая себе передумать, стучит в дверь квартиры со зловещим номером «33». Ей открывает тот самый парень я-похож-на-сатану-или-сатана-похож-на-меня, и Дженни бы непременно закатила глаза и пробормотала «просто прекрасно», если б ей не хотелось закончить эту унизительную сцену как можно скорее. — А ты довольно настойчивая, — смеется незнакомец, оглядывая её с ног до головы. — Мне нужно в душ, — говорит Дженни и, грубо пихая парня, заходит в квартиру. — А волшебное слово? — У меня раздвоение личности, и мое альтер-эго обожает убивать придурков в клетчатых рубашках.

***

К такому Ханбина жизнь не готовила. Нет, не так. *глубокий вздох* К ТАКОМУ ХАНБИНА ЖИЗНЬ НЕ ГОТОВИЛА! Знаете, когда в пол первого ночи к тебе в квартиру вламывается безумно горячая девчонка в полотенце, жизнь как-то сама собой делится на «до» и «после». Он стоит в коридоре, прислушивается к журчанию воды в ванной и пытается склеить обратно свой разрушенный мирок. Она красивая. Красивая настолько, что хочется наречь её своим божеством и сердце в жертву принести. Ханбин умирает, в пыль крошится, просто потому что они дышат одним воздухом. Он прекрасно понимает, что с ним происходит какая-то нездоровая ерунда, но мозг услужливо рисует картинки их свадьбы и семейной жизни — платье будет белым, а детей — трое. Девочку они назовут Хани, а мальчиков Минхёк и Минхён. По выходным они будут ездить в Диснейлэнд, а летом — на море. Ханбина совсем не смущает тот факт, что ему только двадцать три, что денег в бумажнике на пару бутылок пива, что сам, несмотря на цифры в паспорте, все ещё ребёнок и что он даже не знает её имени. Настоящая любовь выше всех этих глупых условностей. Словно в сладостном бреду, Ханбин идет в гостиную, где на полу валяется его чемодан: он только сегодня прилетел из Сеула в гости к двоюродному брату в Америку. На сегодняшний вечер у них с Бобби были грандиознейшие планы, но парень слишком устал от перелета и решил отложить клубный марафон на пару ночей. Однако если Бобби хочет тусить, Бобби едет тусить, и не важно, в компании или в гордом одиночестве. Собственно, поэтому младший оказался один в чужой квартире. Ханбин вытаскивает из чемодана черный носок, который определенно был слишком мал для его великанских ступней, и прижимает его к груди с блаженной идиотской улыбкой. Бабушка говорила, что он сразу поймет, когда встретит своего соулмейта, потому что внезапно возникнет чувство, будто до этого он и не жил. «Неужели я нашел тебя?» — мечтательно думает парень, смотря на вышитые вдоль резинки красной ниткой инициалы JK. Ему было семнадцать, когда под подушкой впервые появился носок. Ханбин тогда чуть не расплакался, решив, что его родственная душа — парень, ведь в те времена все девушки казались эфемерными воздушными созданиями, которые просто обязаны носить розовые носочки с белым кружевом и мириадами бантиков. За 6 лет у него собралась внушительная коллекция одинаковых носков, черных, как ночь, дырявых, как его память, и спасибо, что не пахнущих, как Бобби после спортзала. Все это время он считал, что вселенная явно ошиблась с его соулмейтом: по одним носкам понятно, что он редкостный зануда, и планировал отложить их встречу примерно до следующей жизни. Живут же люди без вторых половинок, определенных свыше, и не жалуются! Однако сейчас Ханбин готов продать душу, почку и любимый PSP, лишь бы только девчонка, что моется в душе, оказалась его судьбой. Парень удушливо краснеет, внезапно осознавая, что она там сейчас голая. Ну, то есть вот прям совсем. За свою короткую жизнь Ханбин еще никогда так отчаянно не хотел стать шторкой в ванной. С улыбающимися голубыми китами. Пока (конченный) дружок Бобби занят объятиями с чужими носками, Дженни бесшумно выскальзывает из ванной и испуганным зверьком несется к собственной квартире. К черту манеры, к черту вежливость! Он вряд ли позвонит её маме и отчитает за паршивое воспитание дочери, а остальное Дженни как-нибудь переживет. Вот только вселенная явно решила поиздеваться над ней: девчонка так торопилась в гости к соседям, что забыла взять ключи, а вот дверь захлопнуть — нет. Дженни пару раз дергает ручку, скрещивает пальчики за спиной, бесшумно молится всем известным богам — тщетно. Быть взрослой отстойно. Быть взрослой Дженни Ким — отстойно вдвойне. Хочется поднять глаза вверх и закричать во все легкие: «Какого черта, чуваки?». Вот только отдел по связям с общественностью в небесной канцелярии явно косячит, и ответа стоит ждать лет через десять, да и то в виде свалившегося на голову кирпича с надписью «прост))». Униженная и оскорбленная Дженни снова скребется в соседнюю квартиру. — Почему ты тут? — удивляется Ханбин, считавший, что девчонка сидит в ванной и стесняется выйти к нему. Он все это время успокаивал её, рассказывал позорные ситуации из своей жизни, убеждая, что завалиться в чужую квартиру в одном полотенце — вполне нормально. Все так делают. Ханбин сам, правда, не пробовал, но почти все его друзья — да. — Просто ничего не говори, — просит девушка, заходя в чужую квартиру, как к себе домой. Дженни как раскаленный утюг: только попробуй дотронуться — либо зашипит, либо останешься без руки. Ханбин взглядом её ласкает, впитывает изгибы ключиц, родинки на плечах считает, сгорает от желания влажные волосы растрепать. Он в её глазах открытый космос видит, в безвоздушном пространстве задыхается, но продолжает себя отважным астронавтом считать. — Оденься, агрессивный енот, — он протягивает ей стопку одежды, за которой, собственно, и ходил в спальню, когда Дженни сбежала. — Я не агрессивная, — огрызается девчонка, но вещи берет. — Ага, а я слоненок Дамбо, — бормочет Ханбин хлопнувшей двери в ванную. Ханбин ни разу не романтик, но в голове вертится фраза из какого-то дурацкого фильма: «Мои атомы были созданы, чтобы любить твои атомы», и это так чертовски правильно описывает сейчас его состояние. Он не знает о ней ничего, но даже если выяснится, что эта девушка — серийный убийца, он её не отпустит. Как гребанная Ева Браун, будет стоять рядом и подавать патроны. Дженни без особого энтузиазма натягивает шорты с гавайскими пальмами, которые ожидаемо оказываются ей велики и болтаются парашютами, и клетчатую рубашку, которую она завязывает на талии, надеясь хоть немного меньше походить на председателя колхоза. Заплетает влажные волосы в две косички, чтобы не мешались, и умоляет собственное отражение держаться. Ей всего лишь надо перетерпеть пару часов и никого не убить, пока младшая сестра, Розэ, не вернется домой со свидания. Ханбину то, что он видит, когда Дженни выходит из ванны, определенно нравится — и дело даже не в оголенном животе, не в выпирающих ключицах и не в длинных ногах, что сведут с ума любого: колючая девчонка выглядит невыносимо родной. Ханбину хочется остаток жизни кутать её в огромные свитера с дурацкими принтами, обнимать со спины и готовить завтраки. — Чай будешь, агрессивный енот? — по всем правилам гостеприимства спрашивает Ханбин, сжимая в кармане спортивных штанов носки соулмейта, как древний артефакт, дающий силы. — Я не агрессивная! — Ромашковый, говоришь? Кухня в квартире Бобби оказывается неожиданно уютной и почти не напоминает притон. Дженни с ногами заползает на кухонный диванчик, притягивая колени к груди. Ханбин с сожалением смотрит на синяки и ссадины на её коже и хочет поцеловать каждый, а еще подраться с асфальтом, что посмел обидеть его малышку. — Больно было? — Падать с небес? — язвительно уточняет Дженни. — Да нет, на колени передо мной. Откуда столько агрессии? Он ведь просто хотел убедиться, что у девчонки ничего не болит и что он будет ужасно странно выглядеть, если станет мазать её ссадины зеленкой, заклеивать пластырем и гладить по голове, приговаривая: «У кошки боли, у собачки боли, а у неуклюжего агрессивного енота в моей рубашке не боли». Дженни обиженно сопит и вскакивает с дивана, желая стукнуть Ханбину, но тут же, ойкнув, заползает обратно: полы в квартире Бобби невыносимо холодные (но не настолько, чтобы остудить ярость в её груди). Ханбин кидает девушке, что мысленно пытается ему отбить почки, Священные Носки, а сам идет ставить чайник. — Ой неужели у тебя хоть что-то не великанского размера? — с сарказмом говорит Дженни, выворачивая носки прежде, чем до нее до ходит вся двусмысленность сказанного. — Черт, — бормочет, понимая, что опять облажалась. — Это моего соулмейта, — поясняет Ханбин, пытаясь не засмеяться, потому что тогда уж наверняка останется без почек, печени и потенциальной родственной души. — Гребанный счастливчик, — бормочет Дженни, — мой соул — или выпускник детского сада с огромными ступнями, или просто дебил: из его носков можно было бы собрать полнометражку Хаяо Миядзаки, особенно у него фетиш на эту серую мышь. Тоторо, кажется? — Да уж, полный кретин, — неловко смеется Ханбин, в котором сейчас борются желание очаровать её и праведное возмущение, потому что сама вы, дамочка, мышь, а Тоторо — лесной дух. — Какого…? — в растерянности выдыхает Дженни, наконец, обнаруживая красные буквы на резинке носка, которые она вышивала собственными ручками, чтобы Розэ наконец-то перестала таскать её вещи и начала стирать свои. — Что такое? — Это какой-то тупой прикол от Бобби? Зачем он стащил мои носки с сушилки?! Ханбину еще никогда не было так хорошо от того, что на него кто-то орал — он улыбается, как счастливый идиот, пока дрожащими руками топит чайный пакетик в кипятке. Оказывается, сдерживаться, когда хочется прижать к себе и больше никогда не отпускать девчонку, имя которой ты даже не знаешь, чертовски тяжело. — Кажется, пора познакомиться, — с улыбкой говорит парень, ставя на стол две кружки чая, — я Ким Ханбин, и я — твой соулмейт. — Я Дженни Ким, и я сейчас сваливаю. Если бы бег от проблем был видом спорта, то она давным-давно стала бы олимпийским чемпионом. Ханбин даже осознать происходящее не успевает: Дженни на второй космической вылетает в коридор, надевает правый розовый тапочек на левую ногу, а левый — на правую, и выскакивает за дверь. — А чай? — растерянно кричит парень. — Засунь его Бобби в задницу! — доносится с лестничной площадки. Немного не такое «долго и счастливо» планировал Ханбин. Должно быть, произошла какая-то ошибка, сбой в системе: или в небесной канцелярии косячат все отделы, или в прошлой жизни девушка нефигово так согрешила. Дженни Ким — двадцатилетняя сильная и независимая особь. Она не верит в соулмейтов, родственные души, вторые половинки и прочую ванильную херню, придуманную неудачниками, боящимися одиночества. Дженни Ким от рождения целая, и ей заебись. Все её мысли заняты только одним — выживанием, и в её жизни совершенно нет места для Ким Ханбина. Сердце стучит в приступе тахикардии, грозясь проломить ребра. Происходящее у нее внутри не умещается, по полочкам не раскладывается: одно дело — знать, что где-то существует чувак, которого судьба нарекла твоим суженным, а совсем другое — увидеть его вживую. Дженни Ким никогда ничего не боялась, но сейчас страшно до чертиков. Страшно, что жизнь замкнется на одном человеке, что девушка станет зависимой, как от дозы, что Ким Ханбин станет её началом и концом, её жизнью и смертью. Вверять себя не хочется никому, ему — особенно. Парень её сердцем, как мячиком, поиграет в баскетбол и выкинет, а ей после этого надо жить дальше, самый важный орган по осколкам склеивать и как-то заставлять биться. — А ты чего тут? — спрашивает сестру вернувшаяся со свидания Розэ, нервно смотря на Бобби, который поднимается следом по ступенькам. — Да вот, налаживала соседские отношения, — задумчиво отвечает Дженни, слишком погруженная во внутренние переживания, чтобы обратить внимание на присутствие парня.