По носкам людей не судят

Розэ все утро не могла найти себе места. Белокурая красавица металась по квартире в растянутых серых трениках и черной футболке с названием своего университета, томно заламывая пальцы и громко вздыхая. Коварные коммунальщики так и не дали воду. — Смотри, у тебя сейчас два варианта: либо танцуешь с бубном, пытаясь снискать милости у бога воды, либо идешь к Бобби и с милой улыбкой просишься в душ. Только в этом случае никуда не садись, а то забеременеешь! — строго говорит Дженни, намазывая джем на тост. — Ты не понимаешь, я не могу пойти к Бобби в таком виде! У меня ведь даже зубы не почищены! — в отчаянии отвечает младшая. — Тоже мне проблема, ты ж к нему не целоваться идешь! Розэ на это нечего ответить: она, может, к Бобби и не за этим идет, вот только её мало кто спрашивает. По мнению восемнадцатилетней девчушки, в жизни неизбежны всего пара вещей: стихийные бедствия, падение доллара и Бобби Ким, пытающийся тебя поцеловать. Но Дженни об этом знать совершенно не обязательно, а то они рискуют остаться без ушей: старшая сестра заботливо их поотрывает. Однако у Розэ нет выбора: еще пара секунд промедления и Дженни что-нибудь заподозрит. Младшая берет свою зубную щетку, пасту со вкусом малины и идет в гости к соседям. В чужую квартиру стучит тихонечко, хоть и знает, что Бобби спит, как медведь, и даже если вдруг начнется инопланетное вторжение, не проснется, но береженного бог бережет, знаете ли. Считает до 50 и уже было собирается возвращаться к себе, когда дверь ей открывает Ханбин в одних джинсах на бедрах. — Какого хуя? — совсем не в духе выпускницы католической школы, коей она и является, выражается Розэ. Хотя её вполне можно понять: стучишь ты с утра к соседу, который вроде как твой парень, а тебе открывает абсолютно левый полуголый чувак. Розэ, выросшая на сериалах от нетфликс и прекрасно знакомая с твиттерским сообществом, сразу выстраивает в голове логическую цепочку, в которой хер с горы пытается увести у неё любимого человека. Она, как танк, врывается в чужую квартиру, совершенно позабыв про бесформенную домашнюю одежду, отсутствие макияжа и несвежее дыхание. — Бобби Ким, быстро поднимай свою бисексуальную задницу, я требую объяснений! Парень, уютно устроившийся под одеялом в цветочек, с головой уползает под подушку, делая вид, что не знает никаких Бобби Кимов, а он вообще кот Виталя. Но Розэ так просто не провести: она стаскивает с него одеяло, и трепетное юное создание, обычно краснеющее при поцелуях с языком, совершенно не смущается, застав своего парня в трусах. — Ну, мам, мне ко второй, — жалобно стонет Бобби, обнимая подушку. Ханбин, облокотившись плечом на дверной косяк, наблюдает за тем, как девчонка избивает Бобби тапком, и не делает ни малейших попыток помочь брату. Розэ, которую он видит перед собой сейчас, совершенно не походит на то ванильно-зефирное создание, про которое ему с восторгом рассказывал брат вчера. Ох уж эти коварные женщины. — Бобби, у тебя что ли в квартире напротив нора агрессивных енотов? — Там просто Дженни Ким страдает от недотраха, распространяя на всю округу злодейские флюиды. — Не говори так о моей сестре! Бобби изворачивается, перехватывая запястье девушки, и тянет её на себя. Он обнимает Розэ руками и ногами, лишая возможности двигаться. До неё только сейчас доходит, что парень почти раздет. Это внезапно смущает. — Доигралась, — шепчет Бобби ей на ушко, наслаждаясь её растерянностью. Розэ соврет, если скажет, что ей это не нравится, но она не из тех девушек, что забывают обо всем на свете, стоит крашу обратить на них внимание, а потому продолжает защищать честь Дженни. — Не говори так о ней, ты не понимаешь! Дженни было пятнадцать, когда папа бросил нас, и ей пришлось работать, потому что мама была полностью поглощена своими страданиями. Тогда она решила, что никогда не будет ни с кем встречаться, ведь любовь делает людей слабыми. — Ты в заднице, бро, — говорит Бобби, наслышанный о том, что в его отсутствии к Ханбину вломилась его родственная душа в одном полотенце, держащемся на честном слове. — Я это еще вчера понял, когда она сбежала, бро. — Может мне кто-нибудь, наконец, объяснить, что происходит? — обиженно пищит Розэ куда-то в предплечье парня.

***

Дженни хотела, чтобы перед началом черной полосы в её жизни было какое-то знамение, ну, знаете, как в фильмах: черная кошка, там, кровавая луна, да хоть явление покойной бабули Ким во сне, которая бы грозно ей сказала «тикай з городу». Но нет. Дженни Ким настолько неудачница, что вселенная не потрудилась обозначить начало тяжелого периода в её жизни, продолжая посылать неприятности одну за другой, словно желая проверить, насколько дерзкую девчонку хватит. Днем Дженни решает порадовать себя в честь долгожданного выходного и сгонять в магазин для пополнения стратегических запасов макарон, риса и овощей в доме. Ну, знаете, маленькие радости взрослой жизни? Решив не заморачиваться, она натягивает растянутые любимые джинсы и первую попавшуюся толстовку, чье появление в их квартире навсегда останется одной из загадок цивилизации, наравне со строительством пирамид и происхождением узоров на полях (#во_всем_виноваты_инопланетяне): с задней стороны на кофте красуется надпись «летящей походкой я вышла за водкой», которую Дженни умудряется не заметить. На лестничной площадке в позе страдающего героя шекспировской трагедии сидит Ханбин. Гребанный Ким Ханбин в гребанной клетчатой рубашке, в которой он так отвратительно хорошо выглядит. Не заметить молодого человека было невозможно, потому что он сидит б у к в, а л ь н о под дверью её квартиры, словно какой-то бродячий кот, но «слабоумие и отвага» — вот девиз Дженни по жизни, а потому она решает попросту пройти мимо, притворяясь, что парень сидел тут всегда и вообще он просто часть дурацкого интерьера. Но не зря же они соулмейты? — Твои родители случайно не родители? — с самой очаровательной улыбкой спрашивает Ханбин. — Тогда откуда у них такая детка? — Чувак, это худший подкат всех времен. — Знаю, — беззаботно отвечает парень, ничуть не расстроившийся из-за своего фиаско, и встает с пола, отряхивая джинсы. — Но я привлек твое внимание, а теперь собираюсь тебя похитить. — Чувак, а это — худшее похищение всех времен. — Может, хватит меня критиковать? Я хоть и выгляжу брутальным сексуальным самцом, но вообще-то у меня тоже есть чувства. — Не знала, что все брутальные, сексуальные самцы носят носки с мышью. Для Ханбина это становится последней каплей. Видит Бог, он правда хотел по-хорошему. Ну, знаете, как в дорамах: кормить её мороженым с ложечки и целовать в нос, пока никто не видит, но агрессивные еноты мало походят на героинь дорам. Во-первых, они агрессивные. Во-вторых, они еноты. Все предельно логично, не так ли? Понимая, что словами тут дело не решить, Ханбин молча закидывает девушку на плечо. — Тоторо — не мышь, — обиженно бурчит он, спускаясь по лестнице. — Ты дебил? — злится Дженни, лупася его по попе. До этого дня она и не подозревала, что боится высоты. — Еще какой, — с энтузиазмом соглашается парень. На улице под презрительными взглядами всех благовоспитанных бабушек района, шепчущих что-то про «разврат средь бела дня», он опускает девушку на землю. Ханбин думает, что Дженни совсем не обязательно знать о том, что он испугался милых пожилых леди, а потому грозно сводит брови и выговаривает, как провинившемуся ребенку: — Дальше пойдешь сама, если не хочешь ехать в метро на моем плече. — Это все еще самое отстойное похищение в мире, — обиженно бурчит Дженни, с которой путешествие длиной в пять лестничных пролетов вниз головой сбило всю спесь. Ханбин тяжко вздыхает, решая, что отныне не будет стирать носки, дабы подарить своей родственной душе незабываемые впечатления. Он даже думает вышивать на них «Это тебе за мышь», но слишком лень — лучше уж на словах передаст.

***

У Дженни чувство, что всем жителям Бостона пришло смс «только сегодня бесплатная раздача айфонов в метро!», потому что иначе эту сумасшедшую давку объяснить нельзя. Она почти носом вжимается в ключицы Ханбина, гипнотизируя вытатуированную надпись «Питер Пэн был прав». Девчонка даже ничего не язвит по этому поводу: толпа сзади напирает, будто хочет вдавить их друг в друга, сделать единым целым, тут уж как-то не до сарказма. — Ну, расскажи о себе. Учишься в университете? — спрашивает у неё Ханбин, словно совсем не испытывает никаких неудобств. — Не находишь, что обстановка немного не располагает к задушевным беседам? В голове Дженни идет война между разумом и чувствами — да такая, что Остин и не снилась: противники друг на друга ядерные ракеты навели, военное положение объявили, созвали все боевое командование, а сами по телефону о погоде болтают, делают вид, что все хорошо, но рано или поздно чей-то палец сорвется, нажмет на красную кнопку, и от девушки кроме радиактивного пепла ничего и не останется. А коварная вселенная решила, что эмоциональной нестабильности ей будет мало, и в качестве рождественского подарка послала мужчину, прижимающегося вплотную к ней своими чреслами. Как тебе такое, Дженни Ким? Ханбин, как только мужчину замечает, по-собственически кладет руку девушке на спину, слегка обнимая, взглядом просит свалить в туман, но навязчивого попутчика ничего не смущает: он явно ничего не имеет против шведской семьи и лишь ухмыляется. У парня рвет крышу, кулаки чешутся от желания чужую улыбку подправить, в кроваво-красный окрасить, вот только встречаться с радостно размахивающим постановлением суда о его департации полицейскими как-то не хочется. Наплевав на все правила приличия, пихая окружающих локтями, наступая кому-то на белые кроссовки и даже не извиняясь, он меняется местами с Дженни. Прижимает её к стенке, руками упираясь с двух сторон, чтобы никто не вторгся в её личное пространство (кроме него, конечно же). — Почему ты мне не сказала? — Потому что я сама могу со всем справиться. — Можешь, никто не сомневается. Но тебе больше не обязательно это делать. У тебя есть я, понимаешь? — И что ты сделаешь? Заставишь его слушать опенинги из аниме, пока кровь из ушей не пойдет? Ханбин знал, что будет непросто, но что настолько, даже не предполагал. Чувство, будто кто-то забыл закрыть морозильную камеру у него под ребрами — внутри гуляет арктический ветер, и Ким даже слегка удивлен, что никто не слышит его завываний. — Я не понимаю, неужели в твоей маленькой аккуратненькой головке правда не умещается тот факт, что по носкам людей не судят? Человек прекрасен, потому что он сложен и многогранен. Да, я люблю смотреть мультики, и что? Расстрелять меня за это? А то, что в этих мультиках смысла может быть больше, чем в самых заумных книжках, тебе в голову не приходило? Или что кроме просмотра аниме у меня могут быть ещё интересы? Знаешь, я может и дурак и многого о жизни не знаю, но главный принцип понял прекрасно: «не надо быть мудаком». Только скажи мне, кто из нас двоих ведет себя, как мудак? Дженни глаза в пол опускает, задумчиво пялясь на пыльно-серые шнурки некогда белых кед. Ей стыдно настолько, что хочется выскочить из вагона на полной скорости и прилечь отдохнуть на рельсы. Ханбин прав, прав во всем, но от этого не легче: на месте шипов, обломанных его словами, образуются кровоточащие порезы. Он её мирок в стеклянную пыль разбивает, все принципы, как бронетанк, сносит, оставляя после себя выжженную пустошь, и Дженни лучше умрет, но перед ним не капитулирует. — Я знаю, что тебе страшно, — тихо говорит Ханбин. — Не знаю, что случилось в твоей семье, но я не уйду. От его слов у Дженни внутри швы расходятся, и бездна, чье существование игнорировалось долгие годы, отчаянно воет. Ханбин ей словно коленом в солнечное сплетение заехал — ни вдохнуть, ни выдохнуть. Перед глазами отец, яростно хлопающий дверью в последний раз, мать, свернувшаяся комочком на диване, горестно завывая, и Розэ, беззвучно плачущая по ночам, прижимаясь к сестре. Дженни помнит, как в ней что-то сломалось, как розовые очки треснули стеклами внутрь, как повзрослела за одну ночь. Просто даже наличие соулмейта не гарантирует тебе счастье. Просто иногда люди плюют на судьбу, связавшую две души, и выбирают других. Дженни знает, что взросление — горько-соленый привкус на языке и беззвучный крик. Тебя словно выкидывает на оживленную автомагистраль, смотришь на несущуюся навстречу фуру, и не можешь ничего сделать. А тебе всего пятнадцать и хочется закатов на крыше, прогулок до утра, петь песни Тэйлор Свифт на улице и мечтать о свадьбе с одним из братьев Джонас, да только это никого не волнует. Еле выдерживая шквал обрушившихся эмоций, Дженни даже не спрашивает, откуда Ханбин узнал о её семье. Парень нежно гладит ее по щеке, невыплаканные слезы стирая. — Просто дай мне шанс, ладно? Дженни только кивает.

***

Ханбин приводит её в огромный торговый центр, в котором Дженни, не желающая тратить лишние деньги на одежду и считающая алиэкспрес своим персональным божеством, никогда не была. Здесь людей чуть меньше, чем в метро, но все равно непривычно много. Современные биты неприятно бьют по ушам, а цены в витринах магазинов делают больно сердечку. — Да ты угораешь? — растерянно бормочет девушка, уныло смотря на дверь в магазин игрушек, возле которой они останавливаются. — Небольшой экскурс в психологию, пока ты не начала материться, — с умным видом вещает Ханбин. — Один американский психолог утверждает, что человеческая личность делится на три составляющие: внутренний ребенок, родитель и взрослый. «Детская» часть нашей психики отвечает за спонтанность, творчество и самовыражение. Родитель отражает внушенные стереотипы и представления о жизни. Взрослый представляет собой объективный и разумный подход к реальности. Для счастливой жизни все три части должны быть в гармонии: доминировать должен взрослый, потом идет ребенок, и в самом конце родитель. Ты же задвинула внутреннего ребенка на задворки сознания и не даешь ему дышать, понимаешь? — Понимаю. Ты решил, раз я не принимаю тебя как любовь всей своей жизни, то ты можешь стать моим психологом. Диплом для начала покажешь? Ханбин говорит умные вещи второй раз за час, и эта тенденция немного пугает. — В данной ситуации я просто твой друг. — Но мы не друзья. — Возможно, потому что ты не даешь мне и шанса? Он берет девушку за руку и тащит в магазин. У обоих внутри все искрит от простого прикосновения — вот только у Дженни перед глазами молнии, а у Ханбина — звезды. С полок им радостно машут лапами огромные медведи, призывно улыбаются куклы и грозно ревут моторами разноцветные машинки. — Добрый день, вы ищете подарок? Мальчику или девочке? — к ним тут же подлетает не в меру жизнерадостная продавец-консультант. Дженни раздраженно оглядывает её белую юбочку, бледно-розовое худи и обесцевеченные волосы, собранные в два низких хвостика, мысленно нарекает бедную девушку мечтой педофила, и еле сдерживается, чтоб не закатить глаза. Хочется вырваться из хватки Ханбина и бежать отсюда на второй космической, спрятаться дома под одеялко и сделать вид, что никогда не слышала о существовании соулмейтов. — Девочке, — отвечает парень продавцу, дружелюбно улыбаясь. От этой улыбки планеты в мирке Дженни слетают с орбит. — Какой возраст? Ханбин пристально оглядывает Дженни с головы до ног, прежде чем ответить: — Двадцать, да? Но в душе пять. Девушка-продавец в полной растерянности хлопает ресницами. — Ты так прекрасно осведомлен о моей биографии, — шипит Дженни уличной кошкой, когда они идут между рядами игрушек, отказавшись от помощи мечты педофила. — Ага, — кивает Ханбин, игнорируя её агрессивный тон, — помимо прочих достоинств у меня ещё и связи в ФБР, — серьезно говорит парень. — Ой, смотри, это ты! — Он моментально переключается, тыча пальцем в оскалившуюся голубую акулу. - Ты же говорил, что я енот. —  Решил внести немного разнообразия в наши отношения. Дженни задумчиво обводит взглядом полку с игрушками, скользит безразличным взглядом по плюшевым медведям с неё ростом, дружелюбно улыбающимся единорогам и котам с огромными глазами, пока не замечает толстую собаку, шиба-ину, лежащую на пузике и взирающую на все происходящее с таким выражением на плюшевой мордочке, будто познала дзен. Наверное, так и выглядит любовь с первого взгляда: сердце девушки пропускает удар, и она больше не может представить свою жизнь без этого очаровательного создания в спальне. Жизнь Ханбина разделилась на «до» и «после», когда к нему в квартиру ввалилась девушка в одном полотенце, а жизнь Дженни дала трещину после встречи с плюшевой собакой. — А это ты, — с наигранным безразличием говорит девушка, — у неё такое же тупое выражение морды. — Значит мы возьмем её, — спокойно говорит Ханбин, пропуская обидную реплику мимо ушей, — хочу всегда быть с тобой. Вау, это приятно. Дженни смотрит на него потерянным ребенком, будто спрашивая, ты серьезно? Ханбин в ответ лишь её руку сильнее сжимает, солнечно улыбаясь. От этой улыбки внутри патокой разливается тепло, просыпаются бабочки, неуверенно дергая крылышками, да только как объяснить глупым насекомым, что это не весна, а оттепель в начале февраля, что следом обязательно придут заморозки, и все погибнет? Для Дженни это слишком: непривычные эмоции сбивают с ног, накрывают девятибалльным цунами, вот только плавать её никто не учил. Она грозно замахивается палкой на разгулявшуюся стихию, но той всё равно: рано или поздно все влюбляются, и Дженни Ким этого не избежать. Несмотря на все возражения, на все «это слишком дорого для простого пылесборника» и «мне от тебя ничего не нужно» Ханбин покупает Дженни плюшевого зверька. Она прижимает нового друга к груди, тычась носом в плюшевую мордочку. Девчонка может говорить, что угодно, но Ханбин видит, как в её глазах зажигаются бенгальские огни, как прищуренный колючий взгляд уступает место растерянно-радостному, как количество колких реплик уменьшается в геометрической прогрессии, а на губах появляется несмелая улыбка. Уже почти на выходе из торгового центра Дженни видит канцелярский магазин. Она замирает, с тоской глядя на товары в витрине, которые всегда запрещала себе покупать, чтобы впустую не тратить деньги. Хотя у Дженни и нет возможности учиться в университете (оплату за двоих они просто не потянут, а малышка Розэ для неё всегда была на первом месте), она помешана на самообразовании, делая особый упор на языки и экономику. Девушка часами может зависать на тамблере и в инстаграмме, любуясь фотографиям аккуратных, эстетичных конспектов. И хотя Дженни очень много работает над своим почерком, стремясь к совершенству, её записи все же не идут ни в какое сравнение с конспектами, написанными с помощью дорогостоящих канцелярских принадлежностей. Иногда ей так и хотелось сорваться и купить себе дурацкий маркер пастельного оттенка, набор стикеров или планнер по цене почки, но она тут же загоняла эту мысль куда подальше: лучше за эти же деньги купить продуктов или отложить на арендную плату. — Зайдем? — спрашивает Ханбин, — Мне как раз нужен блокнот. — Зачем тебе блокнот? — Чтобы кидать в тебя каждый раз, когда ты говоришь гадости. — Справедливо, — кивает Дженни. В магазине девушка не может удержаться и бежит к письменным принадлежностям: если уж не купит, то по крайней мере попробует все. Ханбин делает вид, что выбирает блокнот, а сам наблюдает за ней со стороны. Когда на неё никто не смотрит Дженни расслабляется, позволяет себе быть собой. Она рисует смайлики и сердечки на белом листе, тестируя многочисленные маркеры и ручки. Улыбается своей детской шалости и пугливо оглядывается на продавца, готовая в любую секунду броситься на утек. Испробовав все ручки, она бежит к полке со свечками, ставя себе цель понюхать каждую. Ханбин, как бы невзначай, походит к стеллажу с письменными принадлежностями, выбирает пару гелеевых ручек и два маркера, с грустью смотрит на ценники и тяжко вздыхает: канцелярия не должна столько стоить. Но это Америка, детка, тут пара ручек может обойтись тебе в ту же сумму, что и плотный обед в Макдональдсе (и Ханбин бы с удовольствием оставил бы эти деньги там, но чего ни сделаешь ради любви). Парень еще раз тяжко вздыхает и идет пробивать товары. Дженни подбегает к кассе, с удивлением смотря на его покупки. — Нет, я не пытаюсь купить твою любовь, — опережая её говорит Ханбин, — просто хочу тебя порадовать. — Ладно, — кивает Дженни, все еще с недоверием смотря на свои новые сокровища, — продолжай. И если это не победа Ким Ханбина, то что?