Take Me To You

      Чонин не появляется в агентстве неделю, взяв внеплановый отпуск, который, вообще-то, не положен. На телефонные звонки не отвечает, а его родители до сих пор звонят Чану и спрашивают, как дела у их сына, потому что в последнее время он какой-то грустный и отстраненный, а ещё ничего не рассказывает. Чан лишь отвечает на это, что работы много, что скоро они будут снимать шоу и поэтому младший сильно устаёт. Он почти не соврал. Ещё бы Чонин появлялся на репетициях.       За неделю Чан многое переосмыслил. Казалось, что он думал больше, чем вообще за всю свою жизнь, которая поднялась с ног на голову. Феликс был задумчивым и отстраненным, периодически улыбаясь чему-то своему и на предложение Чана полностью разорвать их отношения лишь кивал, говоря, что знал, что именно так и будет. А ещё удачи пожелал. Чан удивился лояльности, но расспрашивать не стал, чтобы лишний раз не грузить Ликса и не надоедать ему. Бану не хотелось так думать о Феликсе и его чувствах, но он облегчённо вздохнул. Потому что легче. Потому что одной проблемой меньше. Нехорошо так думать о людях и их влечении к тебе, но почему-то думалось. Но вот о… влюблённости?.. да, наверное так, Чонина так вообще не думалось. Наверное, дело в том, что Чан видел искренность в его глазах и поступках. Нет, Феликс тоже был честен и отдавал всего себя Чану без остатка, но Ян это нечто другое. Что-то непонятное и непостижимое.        Феликс — открытая и изученная приключенческая книга, которая интересна и захватывает, но читается быстро и после того, как заканчиваешь, остаётся приятный осадок. Но не более. Книга закончена, концовка ясна и хочется идти и искать новые, не менее интересные приключения. С Яном совершенно не так. Чонин — замудренный справочник лекарственных веществ на латинском языке — не иначе. А Чан, хоть и эрудирован не по годам, мертвый язык ещё не изучал, не говоря уже о травах, но думается, что скоро придётся подтянуть эту не лёгкую тему. И начнёт он со слова «Paenitet», как бы странно это не звучало.       С этими мыслями Чан каждый день посещал агентство, в надежде на то, что Чонин придёт, но вместо него был только Минхо, который на репетициях появлялся исправно, и на все вопросы касаемые Чонина отвечал односложно: «не волнуйся, с ним все хорошо». Чан не уверен, что с Яном все хорошо. Так же он знал, что с ним самим все отнюдь херово.       Ещё на второй день отсутствия Чонина, Бан подумал, ну просто вот прикинул, каково все это время было младшему. Чисто теоретически, Чан попытался поставить себя на его место и, честно говоря, не выдержал. Если бы он слышал и видел все то, что происходило с ним и Феликсом, при этом страдая неразделенными чувствами, то сошёл бы с ума. Обдумав всю эту ситуацию он стал больше понимать Чонина и его постоянно грустный взгляд и робкие тихие ответы на все вопросы. Хотелось защитить его, укрыть от всех бед, а себе хорошенько дать по морде. Но, к великому чановому сожалению, это уже ничего не исправит.       На начало третьей недели Чонин все ещё не появляется и именно в этот момент у Чана начинают сдавать нервы. Съёмки неумолимо приближались, подготовка к ним шла полным ходом, однако это было не самым страшным. Чан переживал за Чонина и очень сильно, а ещё соскучился просто невероятно. До этого всего он и не думал, что младший играет в его жизни настолько значимую роль.       Вот стена. Вот Чан. Он готов на неё лезть.       Уставший наблюдать за терзаниями Чана, Минхо появляется в один из вечеров словно спасательный круг в море, где Чан вот-вот готов был потонуть. Он присаживается рядом на диван, на котором Чан успешно строил планы своих похорон и, ничего не говоря, даёт ему ключи.       Ключи, как понял Чан, от своей квартиры.       Недоумевающий взгляд старшего буквально впивается в Минхо. — Серьёзно? — Хватит уже бегать. Вам нужно поговорить, — размеренно отвечает Ли, не выражая никаких эмоций и смотрит так пристально и холодно. — Ты же понимаешь, что у меня к нему чувства? — Чан колеблется и ему совершенно непонятно поведение Минхо. Выглядит все крайне странно и необычно? Да, наверное так. — Я также понимаю, что у него к тебе чувства. И что я не могу, как бы мне не хотелось, как бы я не старался, заменить тебя, — Минхо не выдаёт эмоций, старается сдержать всю ту грусть и злость, что в нем бушует при себе, за что Чан ему премного благодарен.       Чонин пару недель почти ничего не ест и не выходит из спальни, предпочитая одеяльный кокон всем мирским делам и заботам. Минхо это гложет. Он старается помочь, но у него не выходит даже банально поговорить. Чонин молчит, не отвечает даже на базовые вопросы и смотрит прямо перед собой, вообще ни на что особо не реагируя.       Минхо устаёт стучаться в закрытую дверь и опускает руки, принимая для них единственное, как ему кажется, верное решение.       У двери в квартиру Чан мнется. Минхо сказал, что сегодня переночует в общежитии и поэтому никто мешать им не будет, но от этого не легче. Он тихо вставляет ключ в замочную скважину и аккуратно его поворачивает. Дверь открывает невесомо и проходит так же бесшумно, словно левитацией овладел.       Оказавшись в квартире, Чан бегло осматривается, замечая двери в ванную, кухню и комнату из которой слышится тихое копошение и какие-то невнятные звуки. Наученный прошлым опытом, он тихонько стучится, и только услышав через минуту «входи, хен», открывает дверь.       В комнате стоит полумрак, а на кровати большой кокон из нескольких одеял и подушек. Чонин не выглядывает из него, но приглашает вошедшего сесть на кровать. Чану кажется это странным и действует он осторожно, чтобы не спугнуть. Он тщательно подбирает слова, чтобы начать диалог, но в голове перекати поле и ни одной здравой мысли. — Хён, — голос Чонина тихий, но уверенный, слегка хрипловатый от долгого молчания, — Ты прости меня.       Слова произнесены так искренне, что у Чана в груди что-то сжимается и переламывается. Он даже вздохнуть не успевает, как Чонин продолжает: Прости, правда. Я думал, что смогу. Что у нас все получится. Что я убью эти чувства к Чан-хёну, — голос срывается и Чану хочется биться головой об стену, арматуру, скалу и просто сдохнуть от того, что он заставляет Чонина плакать. В очередной раз. — Но, хен, я не могу. Они не уходят, только крепнут. Ты же знаешь, как я к тебе отношусь, да? Ты так добр ко мне. Терпишь мои сопли, слюни, делаешь меня счастливым и скрываешь от проблем. Я правда люблю тебя. Но это не та любовь. И боже, я так запутался, хен, я так запутался.       Чонин уже не сдерживается и откровенно плачет где-то там в своём коконе, стараясь делать это очень тихо, но Чан все равно все слышит. — Я так его люблю, хен. Ты ведь понимаешь меня, да? Ты же тоже любишь.       После первого слова «люблю», старший уже ничего не слышит. Это становится отправной фразой для того, чтобы Чан начал действовать незамедлительно. И ведь правда, сидит и ждёт непонятно чего. Наверное, когда из-под крана вместо воды будет течь золото. И то, когда оно потечёт, он даже не заметит.       Чан наваливается на одеяльно-подушковый кокон и обнимает его. Чонин пищит и просит перестать душить его и вообще «хён, это не голова, а задница, отпусти». Чан тут же пытается вытащить Яна из одеял, но тот брыкается и уворачивается, оказывая полное сопротивление.       Не согласен. Не узнал. — Ладно, хорошо, — Чонин практически скулит от того, что устал бороться со старшим и сдаётся, — сейчас вылезу, только слезь с меня, тут и так дышать нечем.       Чан сразу же отпускает парня и сидит рядом, выжидает пока младший выпутается из этой кучи, которую своей борьбой они ещё и запутали. Процесс не быстрый, но младший с лёгкостью с ним справляется, наконец оказываясь снаружи. Чан смотрит на то, как растрепанный Чонин трет глаза, немного ежится от непривычно температуры в комнате и открывает свои лисьи глаза, с непониманием уставившись на старшего, слегка отшатываясь. — Какого черта, — возмущается Чонин, пытаясь забраться обратно в свое убежище, но он не даёт ему этого сделать. — Подожди, Нини, стой, — Чан действует осторожно, держится на расстоянии и просит ласково. — Я хочу кое-что сказать. — Хён, — Чонин отворачивается, взгляд прячет и слегка трясётся. Чан замечает опухшие глаза и совершенно исхудавшую фигуру парня. Ненависть к себе растёт. — Ты же все слышал, да? Боже, ты все слышал!       Чонин подрывается с места, путается в одеяле и почти падает на пол, но Чан успевает среагировать и ловит его, крепко прижимая к себе. Чонин замирает словно мошка, которая попала в паутину и не смеет даже дышать, боится, что его сразу же съедят, не дав и шанса на спасение. Старший гладит его по спине, тихо сопит в макушку и Чонину от этого хорошо и приятно. Но это же не его место. - Чонин, — Чан слегка отстраняется и смотрит на младшего, который не поднимает головы и всячески избегает его взгляда, — ну же, посмотри на меня, лисенок.       Чонин вздрагивает, буквально подскакивает на месте, но все-таки поднимает взгляд на Чана и смотрит непонимающе. Чан улыбается и понимает, что он очень сильно скучал по младшему, что ему пиздецки сильно его не хватало все то время, что Ян не появлялся в чановом поле зрения. — Я дебил, — твёрдо произносит Чан, — просто конченый тупой моральный урод, который мучал тебя столько времени и продолжает это делать. Я понимаю, насколько тебе было больно, — он берет лицо Чонина в свои ладони, нежно поглаживая большими пальцами щеки, — и понимаю, что это непростительно и вообще, что я поздно припёрся. Но Чонин, я правда многое осознал и переосмыслил. Я могу твёрдо сказать, что готов ответить на твои чувства взаимностью, но готов ли ты сам, после всего что произошло, принять мою любовь?       Чонин готов. Прямо сейчас рухнуть в обморок и никогда больше не приходить в себя, а желательно умереть. Глупое сердце бьётся с трепетом из-за чановых слов, отбивая чечетку и норовя выпрыгнуть из груди. Ян бы расплакался с большим удовольствием, но все слезы казались уже выплаканы за прошедшее время и их просто не осталось. Он молча смотрит на Чана, не реагирует и думает.       Подскакивает, прыгает на Чана, обвивая его шею руками, целует. И думает.       Думает о том, что слишком быстро простил старшего. Думает о том, что смерть не смогла победить его любовь к Чану. Думает, что любовь невозможно убить.