Take Me To You

      Чан хороший человек. Это проявляется во многих аспектах его жизни. Отзывчивый, добрый, внимательный, прекрасный лидер и просто невероятный человек — это все про него. Он хорош собой и очень благороден. — Охренеть насколько, — думается Чонину.       Они в отношениях до ужаса много времени, прошли вместе огонь, воду, скандалы, истерики, весь подростковый период Чонина и даже драку. Ничего серьёзного, просто чужое благородство у Чонина уже поперёк горла стоит. Вот серьёзно. Как Чану это удаётся? С того самого случая сто лет назад старший к Чонину вообще не притронулся и даже спать рядом больше не позволял. Это было похоже на издевательство, но служило наказанием. Причём терпения у Чана видимо вагон, маленькая тележка и ещё фур сто следом. Иначе как объяснить то, что он даже поцелуи дарил Чонину лишь невинные и иногда перед сном целовал в лобик. — Как покойника, — возмущался Чонин про себя. — Или того хуже, как любящая мама, заботливая такая, до тошноты и отвращения.       Очередную истерику закатывать не хочется и смысла в этом нет. Всё на сто раз высказано, заслуженный поджопник Чану был отдан, а лисьи глаза все выплаканы. Что делать, было непонятно.       Чонину двадцать. Двадцать!!! гребаных лет, а толку от этого никакого. Совершенно. То есть Чан мало того, что мурыжил парня до совершеннолетия, так и после ничего не стал делать. В такие моменты могла закрасться мысль о том, что Чан импотент, но такого просто быть не может. С памятью у Чонина пока проблем не было — ему двадцать, а не пятьдесят, поэтому ту самую единственную и, видимо последнюю, ночь наполненную хоть немного похотью он помнит и не забудет никогда. Кто же знал, что эта небольшая шалость так ему подгадит. И Чонин бы понял, если бы Чану не понравилось, но колом стоящий член и то, что он кончил, по мнению младшего, говорили совсем об обратном.       Чонин хороший мальчик, послушный, прилежный и очень добрый, но заебавшийся до жопы. И всякие там «семейные» разборки и драмы ему не свойственны, однако молодой организм бушует, а голова в некоторые моменты вообще перестаёт соображать. Именно сейчас такой момент.       Дверь в чанову студию, где он дневнует и ночует и вообще живёт, прячась от Чонина, открывается чуть ли не с ноги. Сидящий там Джисон подпрыгивает практически до потолка и тут же юркает за кресло так быстро и чётко, что торчит одна макушка и он даже ничего не сшибает. Чан застывает с открытым ртом и, кажется, даже не моргает, потому что Чонин весь усталый, взлохмаченный и потный, дышит тяжело, а во взгляде злости столько, что хватит, чтобы подорвать всю Корею. — Ты, — младший взглядом указывает на Джисона, — брысь отсюда. — Что, — Хан, казалось, обалдел от жизни и чонинова поведения в целом, даже из-за укрытия вылез, — да ты как со своим хеном разговариваешь! — на самом деле смешно было наблюдать за его возмущение, потому что в такие моменты его щеки становились ещё больше, а взгляд таким ошалелым, что не смеяться было тяжело, но Чонину крайне не до этого. — Считаю до трех и в тебя летит ноут Чана, — изогнутая бровь и серьёзный взгляд заставили Джисона конкретно так обалдеть и испугаться настолько, что он шевелил губами от возмущения словно рыба на суше и встал как вкопанный. — Один, — вкрадчиво произнёс Чонин и до двух досчитать не успел. Хана словно ветром сдуло. — Что ещё за угрозы порчи личного имущества и причинение телесных повреждений? — Чан быстро пришёл в себя, но ноутбук закрыл и отставил в сторону — от греха подальше. — Что ещё за порча нервной системы только-только сформировавшегося человека? — от возмущения Чонин пытается сдуть с лица прядь растрепавшейся влажной чёлки, что упорно мешает, но руками убирать её некогда, потому что они дверь прикрывают, чтобы разговор был приватным, а не для всей джупнэйшон и самого господа бога, отца, матери и так далее по списку — Пак Джинена. — Тебе двадцать лет, — спокойно отвечает Чан и наблюдает за реакцией парня, — ты сформировался уже давно. — Вот именно! — Чонин подходит ближе и Чан чувствует, что новой истерики не миновать и поэтому старается дышать даже как-то тише, чтобы не раздражать лишний раз младшего, потому что потрепанный мозг и убитые нервные клетки он получит в любом случае, а вот ещё один удар в пах явно не переживёт. Прошлая драка, кстати, этим и закончилась. — Я уже сформировавшийся, — Чан кивает, — красивый, — ещё активнее кивает, — взрослый, — слабенький кивок «на троечку», — отзывчивый, добрый, замечательный, — снова активные кивки, — и все ещё девственник.       На этом моменте Чан тоже кивает, а потом словно кувалдой по башке получает. — То есть как? — Хен, ты вот скажи мне, ты придурок? Может рассказать тебе анатомию? Или может тебе очки подарить?       Чан откровенно не въезжал в происходящее. — Как я могу быть не девственником, если мой парень даже за локоть меня не держит, не то что за жопу или места поинтереснее? — Ничего не понимаю, — Чан хмурится, по его взгляду видно, что его мозг совершает сложные мыслительные процессы и тяжелейшие расчёты — Но я же видел… — Господь бог, что ты видел? — Чонин закатывает глаза. — Как я дрочу на тебя видел? Вот именно, что ты даже этого не видел! — Тогда, давно, ещё до дебюта, как ты с Минхо…       Чану даже договаривать это сложно, потому что та картина все ещё стоит перед глазами. Как полностью обнажённый Чонин подходит к такому же ничем неприкрытому Минхо. Самого Бана даже как-то передергивает, потому что вспоминать неприятно. — Только попробуй мне сказать, что думал, что я с ним спал, хотя нет, не говори, я и так все вижу.       На Чонина накатывает грусть и обида, а ещё столько злости, что кажется задница уже становится горячей и вот-вот вспыхнет. То есть Чан все время к нему был холоден в сексуальном плане не потому, что это чониново наказание, а потому что он типа «пользованный», так что ли получается? От одной мысли реветь хочется. То есть ты можешь отдать человеку себя без остатка, подарить свое сердце, душу, но проблема будет в том, что ты с кем-то спал до этого, выходит так? — Стоп, нет, я вижу, что ты себе там что-то надумал, — Чан встаёт со своего места и пытается подойти к Чонину, на что получает убийственный взгляд и остаётся стоять на месте, не рискуя приблизиться ещё хотя бы на миллиметр. — Не знаю, что у тебя в голове, но все совсем не так! — А как? Как, Чан? Расскажи мне, черт возьми, как! — в голосе неприкрытая боль и Чан чувствует себя последним мудозвоном на планете. — Мы не спали с хеном, придурок ты несчастный. — Пазлы собирали? — Домино, блять! Я хотел узнать, каково это быть с человеком своего пола, согласен, но с Минхо мы никогда ничем таким не занимались, у нас дальше поцелуев и объятий ни разу не заходило, как вот с тобой прям, только разница в том, что к тебе, в отличии от Минхо, у меня чувства есть, утырок! Мы просто лежали и обнимались и все. Ну да, обнажённые, но мне было интересно, я был совсем неопытным, как и сейчас, между прочим, — буквально невзначай Чонин кинул камень в огород Чана, но хотелось в его голову, чтобы мозг на место встал, — я даже никакой литературы подобного рода не читал тогда, просто знал, что так может быть и хотел банального человеческого тепла, когда ты вовсю развлекался с Феликсом!       Обида с новой силой накатывает на Чонина, словно не прошло несколько лет с того момента, как он лежал в комнате общежития и слышал из-за стенки недвусмысленные звуки. Как-то и злость сошла на нет, оставляя за собой лишь шлейф горечи и неприязни то ли к себе, то ли к Чану, то ли вообще Феликс виноват. Чонин не знает, что думать, а после просто разворачивается и хлопает дверью, оставляя Чана в совершенно растерянных чувствах и непонятках.       В этот момент Чонин опять ловит что-то вроде флэшбека и вспоминает, как так же уходил и вытирал свои слезы после того, как впервые поцеловал Чана. В голове стоит определённый блок, который не позволяет взрослому мальчику плакать. Чонин даже не мальчик, он парень и сопли на кулак наматывать категорически отказывается! Он сильный, он все сможет и все преодолеет, потому что ему все по плечу! Правда этого настроя хватило лишь чтобы до дома дойти, да закрыться в ванной, тут же рыдая в чье-то полотенце. Хочется верить, что Хан не вытирал им ноги или задницу. Но быть уверенным на сто процентов тоже нельзя, к сожалению.       Чонин слышит, как в дверь кто-то скребется и нагло игнорирует все, включив воду. У него может быть эмо-часы, ему душу отвести надо, поплакать как маленькому и губы надуть, чтобы совсем отпустило. Но кто-то за дверью сдаваться не думает и скребется активнее, а после Ян слышит громкое «Чонин-а, открывай по-хорошему или по-плохому будет ужасно», тут же открывает защелку, потому что Минхо игнорировать нельзя. Минхо игнорировать страшно и чревато последствиями, которые Чонину сейчас очень не нужны. — Ну наконец-то, — закатив глаза, цыкает Минхо и в один момент впихивает в ванную комнату Чана, закрывая их и снаружи наглухо баррикадируя дверь. — Пока не разберётесь, я вас не выпущу, голубки. Приятно переночевать, я как раз одеяла кинул в стирку, и, ради всего святого, не разбейте раковину, она хрупкая!       Что ж, Чонин знал, что такое могло случиться, но от этого легче не стало. Он зло глянул на Чана покрасневшими глазами и фыркнул, отворачиваясь. Говорить со «старым пердуном придурком, который между прочим, все-таки импотент, а ещё урод моральный, каких свет не видывал», Чонин наотрез отказался. Однако, это не значит, что он не будет слушать — решает Чан и начинает говорить обо всем, о чем он думает и объяснять Чонину свои чувства и поступки, которые младший интерпретировал в корне не верно.       На самом деле Чонин бы и не слушал, но уши заткнуть нечем, а если Чан начнёт орать, о теме их ссоры будут в курсе все мемберы, а младшему этого ой как не хотелось. Они, конечно, потом все равно окажутся в курсе, но Чонину не хотелось, чтобы они знали об этом именно сейчас. Пусть мимо пройдут и не греют уши. — Малыш, — начинает Чан и уже с этого Чонин взрывается. — Я в тебя сейчас плюну, — коротко, ясно и по делу. Из Чонина вышел бы отличный дипломат. — Йени, — от такого обращения младший уже смягчается, а Чан совсем чуть-чуть выдыхает, потому что все равно легче. — Ты все не так понял. — Ты все же импотент, да? — Нет, я идиот. — Вот тут я похлопаю, — Чонин действительно начинает активно хлопать ладонями, даже какой-то ритм отбивает. — Я серьёзно. Я тупица и обидел тебя только из-за своих предрассудков и потому, что не знал, как к тебе подступиться. Сначала ты был таким крошечным и милым, что я не хотел тебя во все это ввязывать и причинять боль, а потом просто не сумел, несмотря на то, что ты постоянно оказывал мне знаки и даже напрямую говорил. Это не из-за того, что с тобой что-то не так, а просто я и мой организм отказывались видеть, что ты повзрослел, а тут уже в бой вступили мои принципы. — До свадьбы «ни-ни»? — Чан утвердительно кивает. — Как хорошо, что Нини не страшны никакие «ни-ни», — гордо произносит Чонин и в этот же момент чихает, отчего Чан улыбается. Ему становится легче и он тянется своими загребущими ручонками к Яну, чтобы обнять и затискать, потому что соскучился ужасно.       Возможно, Чан действительно прятался от Чонина и проблем, хотя это вообще не в его духе. Дело все в том, что иногда эмоции пересиливают и отключают работу головы, заодно оставляя вместо здравого смысла кашу. Так же старший не понимает, почему не поговорил с Чонином так раньше. Хватило же всего нескольких фраз для того, чтобы все прояснить и понять. Чонин его солнышко, самый замечательный на свете, а ещё ранимый невероятно. Правда, это солнышко иногда может и поджарить, а ещё запечь до хрустящей корочки, если его не оберегать и неправильно с ним обращаться. — Ты простишь меня? — куда-то в чужую шею шепчет Чан. — Хм, — Чонин слегка отпрянул, чтобы было видно виноватое лицо парня, — возможно. Но за десять поцелуек. — Такое условие тяжело выполнить, — старший улыбается тепло и Чонина по голове гладит. — Кристофер. — Десять — это слишком мало! — быстро произнёс Чан, тут же накрывая губы напротив своими, утягивая в поцелуй. Он длится недолго, но и этого хватает, чтобы дыхание сперло и лёгкие отказались функционировать. — Могу поставить ещё более невыполнимое условие, — хитрый прищур глаз ничего хорошего для Чана не сулит, но и морально он уже готов к тому, что младший сейчас скажет. — Может, мы наконец уже переспим?