honda 3146

1 Вы замечали, что ночное небо над городами никогда не бывает по-настоящему черным? Фонари подсвечивают его, как прожекторы, и оно висит блеклым куполом с жидкой желтизной, скрывая настоящую темноту. А если поймать нужный момент, отвлечься от затоптанного асфальта или бездушного экрана телефона и поднять голову, то оторвать взгляд уже не получится — завораживает. Кто-то решил, что это и есть последний рубеж перед ночью — небо уже потемнело, посерело, но — то ли от тех самых городских огней, то ли от последних капель заката — убегающие облака окрашиваются в темно-красный. Они висят низко над бетонными крышами, огромные, рваные по краям, и среди них мелькает ломоть заблудшей луны. Донхек замедляет шаг и завороженно смотрит в эти красные комья грязного дыма, от которых веет тяжелым страхом. Страх этот свой у каждого. А Донхек, наверное, боится слишком многого, потому что, стоя прямо сейчас под низким куполом бордовых облаков, у него не получается подобрать слова тому, что чувствует. Все мы боимся неизвестности, дрожим перед ней и стараемся создать хотя бы иллюзию какого-то жизненного плана, чтобы не потонуть. В темно-красной мгле не за что зацепиться взгляду — именно небо, воспетое и обожествленное, давит нас неизвестностью. Жалкие попытки познать, мощные ракеты, спутники с зеркальными поверхностями локаторов — наверняка небо смеется над людьми, как сами люди над мухой, пойманной в стеклянную банку. Прохожий задевает Донхека плечом, и он, вынырнув из оцепенения, щурится в темноту, туда, где на обочине стоит темная honda с приглушенными фарами, и узнает обещанные диспетчером 3146. Облокотившись спиной на закрытую дверцу машины, таксист тоже смотрит в непроницаемые темно-красные облака — интересно, он тоже боится? Донхек подходит не спеша и какое-то время не решается подать голос, чтобы не отвлекать этого мужчину — вроде бы молодого еще парня, но есть в нем что-то, говорящее о тяжелом, о зрелом. Где-то Донхек уже видел подобное — может, во французской короткометражке 80-х годов: еще прохладный вечерний март, блестящий от недавней мороси асфальт и легковушка с шашечками на боках. Водитель оборачивается, сухо кивает на тихое «добрый вечер» и выдыхает дым в воротник толстовки. В зеркало заднего вида Донхек видит только часть его лица — покрытый недавней щетиной висок и темное пятно тени под острой скулой, на поворотах он немного отклоняется, и зеркало отражает плотно сжатые губы. Донхек упирается локтями в колени, утыкается носом в кожу переднего сидения — салон насквозь пропах дымом сигарет и бензином. Донхек открывает чистую страницу блокнота и записывает первый пункт. есть что-то чарующее в мелькающих за окном быстро двигающегося автомобиля неоновых вывесках, пролетающих вспышками белого сияния витринах магазинов детских игрушек, темных сгорбленных силуэтах прохожих, проносящихся или замирающих на светофорах Свет полосками бегает по лицу и страницам, слова получаются неровными, неаккуратными. Донхек прислушивается — музыка слишком тихая, заглушенная шорохом двигателя и звуками города из приоткрытого окна. Хриплым от молчания голосом он просит сделать чуть громче — очень важно узнать песню, чтобы дополнить сегодняшнюю запись еще одним пунктом. Водитель наклонился, и они пересеклись взглядами в зеркале — долго, задумчиво. Потом он все-таки опускает руку к магнитоле и крутит колесико громкости. И донхекова рука замирает над блокнотом.

ludovico einaudi – nuvole bianche

Сначала тихо, медленно он погружается в мелодию, похожую (снова) на фрагмент французского фильма, и поднимает голову. Ночной свет уличных фонарей мягкий, и в темном салоне все выглядит, как полароидный снимок. Донхек не видит целиком, но собирает детали — тонкие губы, расслабленно лежащие на руле пальцы, острая косточка запястья и ранние мелодии известного в узких кругах итальянского пианиста — так незаурядно для таксиста, разъезжающего по мокрым улицам весеннего Соннама. Он больше не наклоняется, и Донхек сам двигается на заднем сидении, старается поймать освещенный светофором профиль на очередном повороте, запоминает контур губ, потому что все это — детали, которые нужно собрать в блокноте. С новым пунктом на странице новый пазл дня. А водитель, наверное, чувствует эти взгляды и напряженно выстукивает ногтями ритмы на коробке передач. Он еще ниже опускает стекло, и Донхек пишет новый пункт: смольными прядями играет на скорости ветер. знаете запах ветра? холодный, потому что в марте ночи еще замерзшие, горьковатый — вкус оседает на языке, его можно распробовать и проглотить, и свежий-свежий, потому что автомобиль летит, и затхлая пыль не успевает цепляться за несущиеся потоки воздуха. а еще мокрый — это недавний дождь. и всем этим напитываются черные вихры Если пробежаться по ним ладонью, то на пальцах останется ветер, — думает Донхек. И записывает. Мелодии сменяют одна другую, кое-где вступает скрипка, но фортепиано солирует. Мимо проносится скорая, оглушая сиреной, виднеется знакомый фасад, и программированный голос навигатора уведомляет о конце маршрута. Донхек протягивает несколько смятых купюр, касается пальцами теплой ладони — деталь. Делает вид, что завязывает шнурки, и снова вдыхает запах табака и бензина — зачем, не знает, но это тоже — деталь. Медлит, смотрит в зеркало, ожидая столкнуться с темным взглядом. Но водитель смотрит на небо, с которого уже убежали облака, и лунный кусочек одиноко висит где-то посередине. 3146. Донхек обводит в кружок цифры в конце страницы и выпрыгивает из машины к ступенькам крыльца. 2 Джемин никогда не был Донхеку особо близок, никогда не проявлял дружеской привязанности. Они друг другу ничем не обязаны, они вместе, просто потому что так удобно. Без обещаний и сентиментов. Донхек привык. Но все это не оправдывает Джемина ни капельки. Нельзя, ну, просто нельзя так безбожно опаздывать! Похрустывающий натуральной кожей бомбер едва прикрывает талию, так что задница в тонюсеньких джинсиках нещадно обдувается всеми ветрами — Донхек даже полез в гугл, чтобы уточнить, возможно ли обморожение со всеми вытекающими последствиями в +8 по Цельсию. Монотонный голос снова и снова вежливо сообщает о том, что абонент вне зоны действия сети (очевидно, абонент знатно накидался, вот и все), и Донхек, выстукивая зубами ритмы знойной Африки, яростно сплевывает. В конце концов, что он, без Джемина не справится? Поражая окружающих своей ловкостью, он маневрирует в толпе фанатов, пробираясь к трем заветным буквами — VIP. - Ли Донхек, - и этого достаточно, чтобы на лице мужчины из стаффа расцвела приветливая улыбка, а сам Донхек оказался на мягком, чуть продавленном диванчике с винной картой в руках. Рядом тут же завертелись девочки-подлизы в униформе, а на вход добавили еще пару крупных спин со зловеще поблескивающим «security». Что ж, не каждый день этот довольно замшелый клуб посещают дети крупных судовладельцев. Если говорить о конкретном — Донхек мог бы (нет, серьезно, он мог бы) заказать этот малоизвестный бойзбенд даже в свою комнату, но в обшарпанности клуба, в дешевом пиве и груде уже укуренных подростков есть какой-то свой шарм. Донхек облокачивается на перила и, покачиваясь в такт меланхоличной мелодии, разглядывает с балкона колышущуюся толпу. Эти ребята с удовольствием закидают его пустыми бутылками из-под энергетиков, если узнают, кто он. Харкнут в лицо и потушат сигареты о его запястья. Таков сословный закон, и никто не смеет спорить — Донхек точно не собирается. К тому же он с детства хороший актер. - эта кожа стоит дороже, чем обе твои почки, имей в виду, - Донхек сует официантке бомбер, выхватывает банку из ее рук и, прямо на ходу выхлестав горькое пойло, ныряет в партер. Толпа всосала его, как вакуум, и взмокшие, пьяные тела облепили со всех сторон. Донхек встраивается в общий ритм, тянет руки вверх, к сцене, и от наслаждения прикрывает глаза — с толпой он теперь одно целое, чувствует бешеные пульсации сотни адреналиновых сердец, чьи-то жаркие ладони на своих боках, и, черт возьми, все это — то, что так нужно, чтобы забыть, кто, забыть, что имеешь, и двигаться, кричать слова песен что есть силы. Час, может быть, два с половиной — конечно, Донхек не запоминает. Дело даже не в том, что третья банка сомнительного энергетика ударила в голову. Те слова, которые солист шептал микрофону, словно грамотно проведенный гипноз, ввели в странный, эйфорический транс, и Донхек удивленно оглядывается, найдя себя уже в одном из городских проулков, по которым, кроме него самого, гуляют сквозняки и бездомные кошки. На нем только влажная от пива и пота футболка — не одежда, а кусок тряпочки, и холод пронизывает до самого костного мозга, пробирается вверх-вниз по позвоночнику. Донхек рассеянно размышляет о том, как повезло девочке-официантке, которая наверняка уже выставила его бомбер на ebay. Кажется, в кармане остался рекламный флаер и потрепанные джеминовские kent. Донхеку они, вообще-то, не нужны, а Джемин новые купит. Но Донхек почему-то жалеет. Здравый смысл тихонько бубнит о том, что необходимо вызвать машину, иначе организм загнется от этого жуткого ветра. Донхек звонит маме и терпеливо выслушивает стандартный набор предупреждений. Потом отсылает Джемину короткое «если что, я у тебя». Между ними не дружба, помните? Взаимовыгодное соглашение. Вместе, пока удобно, а дальше — как получится. Не то чтобы у Донхека были какие-то идеи. Он бесцельно бредет по узкой улице, пока холод высасывает хмель и силы, а облака — этой ночью серые, как столпы дыма — то и дело наплывают на луну. Тормоза визжат совсем рядом, где-то за поворотом. Слышится чья-то невнятная ругань и стон. На обочине пустой дороги косо примостилась заляпанная легковушка, а рядом копошится парень, продолжая бормотать под нос. Он пошатнулся, уперся плечом в дверцу и еще раз простонал. Кажется, он сильно пьян. Или.. Донхек пригляделся получше и охнул: свет придорожного фонаря упал на темное пятно на футболке, которую парень судорожно прижимает ладонью. Донхек только на втором курсе, но клятву Гиппократа уже давал, а потому мгновенно сорвался с места. - сядьте, сядьте, - он осторожно разжал чужие пальцы, и кровь сильнее хлестнула из развороченного живота. Вывод сделать не сложно — ножевое ранение, неглубокое, но потеря крови большая. Донхек безапелляционно лезет в чужую машину — некогда думать о приличиях — и зажимает рану какими-то тряпками. Наклонившись ближе к чужим пересохшим губам, он с трудом разбирает слова через сильный акцент и хриплый кашель — багажник. Донхек находит в аптечке универсальное мышечное обезболивающее. И, сидя на коленях на пыльной обочине под мигающим, почти перегоревшим фонарем, наспех ополоснув руки найденной в салоне водкой, Донхек дрожит уже не от холода и вводит иглу. - строго под прямым углом.. не отжимать поршень.. пятнадцать секунд.. - сам себе вслух диктует инструкции, напрягая промерзший мозг и вспоминая памятку об оказании первой медицинской помощи. Он вместе с раненым парнем тяжело дышит и сжимает и разжимает кулаки, пытаясь унять дрожь в пальцах. Минута, две.. Парень делает еще один глубокий вдох и вдруг подмигивает. С кривоватой широкой улыбкой и блестящей хитринкой в глазах сжимает донхеково плечо, пачкая кровью его и так уже заляпанную футболку, а тот еле дышит, но тоже улыбается. Фонарь мигает еще несколько раз и в конце концов гаснет, и целый кусок дороги резко погружается во тьму. Парень вздрогнул, зашевелился. - садись за руль, - никто у Донхека ничего не спрашивает, поэтому (а может, потому что он все еще в том смутном оцепенении, когда мозг настроен на режим ЧС и все вокруг кажется неестественно четким, адреналин разгоняет кровь по телу, содрогающемуся в возбужденной судороге) он безмолвно кивает, влезает в низкую легковушку и прямо на ходу разбирается в управлении этой старенькой измызганной легковушки. Останавливается Донхек, когда голова уже идет кругом. Не нужно быть чрезвычайно одаренным, чтобы догадаться — запутывают его специально. И надо сказать, весьма успешно. Донхек давно перестал считать многочисленные повороты или запоминать проносящиеся мимо вывески, послушно выкручивая руль и бросая иногда короткие взгляды на кое-как перевязанную рану. В лифте он еще раз тщетно пытается наладить контакт, но парень только слабо улыбается. Его лицо, словно белая маска, а кровь насквозь пропитала грязную тряпку. Донхек содрогнулся. Слишком взволнованный, он не обратил внимания на настороженный, враждебный взгляд тощего мальчишки, который пропустил их в дальнюю квартиру на третьем этаже. Донхек засуетился, забегал, нарыл в чужой ванной какой-то таз, разложил автомобильную аптечку прямо на ковре перед диваном. Донхек только на втором курсе, но спасать жизни — уже главная задача. - постарайтесь уснуть, вам необхо.. Мальчишка — хозяин квартиры — не дал ему договорить и очень тихо, но отчетливо-грубо затараторил на китайском, несколько раз кивнув на Донхека. Раненый отвечал что-то едва слышно, держа ладони у живота, даже пытался прикрикнуть и морщился от боли. Только сейчас Донхек осмотрелся — большая комната, совмещенная с кухней, освещена телевизором, на экране которого замерла на паузе Сара Полсон, а воздух затхлый, как будто окна не открывали целый месяц. В дверном проеме чернеет чья-то широкая фигура — Донхек вздрогнул, когда она зашевелилась, и огромный парень подошел прямо к Донхеку, протягивая такую же огромную ладонь. Он с улыбкой тряхнул его за плечо, предложил чистую футболку и пиво. Донхек не отказывается. Юкхей так широко улыбается, так щедро наваливает лапшу в тарелку, что и без того воспаленный донхеков мозг окончательно теряет бдительность. От нервного напряжения он не смог даже раздеться без помощи добродушного Юкхея, который увел Донхека в дальнюю комнату, уложил на кровать и даже накинул сверху какое-то полотенце. Донхека еще долго трясло, и, как сквозь пелену бреда, доносились невнятные разговоры и звуки «Мстителей». 3 - что за повод на этот раз? Джемин разворачивает к Донхеку свою отекшую физиономию и старается отразить на ней выражение беззаботного счастья, которое в сочетании с зеленоватым оттенком кожи смотрится жутковато. - у меня всегда один повод, ты же знаешь. Донхек прислоняется плечом к косяку и усмехается. Снизу слышится аппетитный запах блинчиков и чуть фальшивое, но приятное пение домработницы. В окно светит утреннее солнце, и даже в глазах рябит — светлая мебель, светлые обои, и сам Джемин вроде как — всегда что-то светлое, сверкающее. Его улыбки озаряют унылые коридоры университета, его смех заставляет невольно улыбнуться каждого. Ясный, сверкающе-красивый мальчик с ангельским голосом и тысячей преданных обожателей. Кажется, так. А Донхек только усмехается и молчит о тех ночах, когда, невменяемый, насквозь пропитанный виски, этот «ангел» заблевывает унитазы гадких клубов и зажимает по углам девиц. - передам Доену, что даже на смертном одре ты думаешь о нем. - не напрягайся, ему плевать. Донхек покидает стены светлого дома, не забыв заскочить на чужую кухню и стащить пару блинчиков. Целый день проходит в смутной задумчивости, Донхек рассеянно-машинально записывает лекции, витая во вчерашних темно-красных ночных облаках. Едва кончилась последняя пара, он бросился на улицу, отпустил посланного отцом водителя и, стараясь не пропускать нужных поворотов, направился в серый район одинаково-обшарпанных девятиэтажек. - как себя чувствуешь? - Сычен изобразил бодрую улыбку, но Донхек, видя посиневшие губы и насквозь пропитанный кровью бинт, озабоченно хмурится. Он только на втором курсе, но этого достаточно, чтобы понять — риск заражения высок. Насупленный мальчик, и в этот раз встретивший на пороге, на чистом корейском послал Донхека довольно далеко и так категорично отказался вызывать профессиональных врачей, что спорить Донхек не решился. Он ввел еще одну дозу обезболивающего, тщательно перевязал Сычена и велел спать столько, сколько получится. На старой газовой плите, покрытой ржавчиной под конфорками, закипает чайник. Под пристальным суровым взглядом Донхек садится на краешек стула и, не зная, куда деть руки, прячет их в карманах толстовки. Стены этой маленькой кухни — два на четыре, не больше — давят со всех четырех сторон, и незримое, но ощутимое недоверие оседает на стенках легких после каждого вдоха. - живой останется? - Ренджун наконец нарушает острую тишину, но облегчения Донхек не чувствует. Голос еще совсем мальчишеский — сломанный и нетвердый, но в нем такая тяжесть, как будто стотонная боль стискивает ребра, и каждое слово отдается спазмом во всем его тоненьком тельце. Донхек кивает и одновременно рвано сглатывает. Кажется, ему надо бежать отсюда сию же секунду, иначе по щелчку потолок начнет медленно опускаться, и затрещит грязный деревянный стол, и газовая плита, и донхековы кости, все надломится, рассыпется в мелкую крошку. - ты кто такой? Почему так тяжело? Зачем ты высасываешь из меня душу одним взглядом, не шевельнув даже пальцем? Могу я вылечить твою боль? Донхек спросил бы, но он бессилен — здесь, в этой странной квартире, под этим взглядом. Здесь ему нельзя задавать вопросы. Здесь ему нельзя быть самим собой — да, он это хорошо понял. Поэтому надел самые старые кроссовки и толстовку без лэйбла. Поэтому отпустил водителя и пришел пешком. Поэтому рискует даже, кажется, собственной жизнью и врет прямо в пронзительные глаза. - моя мать медсестра, работает тут недалеко. шел к ней и у дороги увидел.. его. Он так сильно стиснул кулаки в карманах толстовки, что из глаз чуть не брызнули слезы от напряжения. Темный взгляд сканирует, будто рентгеновским лучом, и Донхек беззащитный и жалкий в своей бесполезной лжи. Этот мальчик, хоть и кажется болезненно тощим, Донхек уверен, мог бы задушить его собственными руками, так и не моргнув ни разу. Он не задается вопросом, ради чего сидит тут, ради чего, так смертельно напуганный, ждет ответа Ренджуна, как приговора — казнить или помиловать. Когда шел сюда, он был уверен, что выпутаться будет несложно. Как будущий врач он был обязан помочь пострадавшему, а значит — просто выполнит свой долг и забудет об этом раз и навсегда. Он ошибся. И понял это в ту минуту, когда после мучительно долгого молчания Ренджун кивнул и заговорил тихо и отрывисто. - я дам тебе денег на лекарства. приходи не чаще двух раз в неделю, только в это время, не раньше, не позже. каждый раз меняй маршрут, следи, чтоб не было хвостов. если тебе хоть на долю секунды показалось, что за тобой кто-то следит, запутывай и уводи как можно дальше и не появляйся здесь минимум две недели. нигде не называй наших имен и не упоминай, что знаком с нами. Донхек следит за движениями его губ, слова отпечатываются на корке мозга, как мантра, и Ренджун не произносит это вслух, но взгляд говорит — ты пожалеешь, если нарушишь хоть одно правило. В странной отрешенности он бредет по уже потемневшим переулкам. Этой ночью на небе нет облаков, и свет луны беспрепятственно ложится на донхековы щеки. Выйдя на все еще оживленные центральные улицы, Донхек поежился и, передумав звонить водителю, медленно двинулся в знакомую сторону. Он шел, поглядывая по сторонам и совершенно не думая о произошедшем. Наоборот, почему-то стало так легко, так просто — может, потому что совсем скоро март потеплеет, и ночи перестанут быть такими колючими. Донхек выискивал среди гуляющих девушек ту, что шла одна и выглядела романтично-задумчивой. Он, пряча улыбку в вороте толстовки, в грезах провожал ее до дома, говорил на прощанье неоднозначную фразу и загадочно исчезал в темноте арки, надолго задержавшись в мыслях девушки таинственным мечтателем. Он успел к семейному ужину, обсудил с отцом новости экономики и вместе с мамой восхитился талантом недавно появившейся на сцене оперной дивы. Когда все улеглись, он босиком, завернувшись в одеяло, с учебником в руках выскользнул на свою уютно обставленную террасу и углубился в изучение способов лечения колото-ножевых ранений. 4 Отдельный вид мазохизма — знать, что желаемое не случится никогда, но без конца надеяться. И нет в этой надежде ничего романтичного, ничего воодушевляющего и великого, как написано в некоторых дурацких книгах. Такой надеждой продолжает еще несколько часов жить потерпевший кораблекрушение. Он держится за обломок мачты, болтаясь в бесконечной толще воды, и надеется просто потому, что больше нечем заняться. Джемину осталось совсем мало. Уже близко та волна, из-под которой уже не выплыть. Близко гладкая спина акулы с торчащим над поверхностью воды плавником, которая почуяла увядающую жизнь и поднялась со дна. Доен на ходу застегивает серое пальто и бросает на Джемина усталый взгляд. Мимолетный и пустой. Такой бросают на подростка, что раздает рекламки у входа в торговый центр. Сейчас он быстрым шагом пойдет к остановке и успеет на автобус — следующий только через час, поэтому он всегда так торопится. Потом две станции метро и десять минут по спальному району. Небольшая двушка на четвертом этаже, в которой неизменно горит свет. Иногда Доен забегает в магазинчик на углу и покупает скромный букет, завернутый в коричневую бумагу, и бережно прячет под пальто от порывов ветра. Джемин ждет, когда другое окно, то, что рядом, загорится приглушенным светом, до конца пачки выкуривает свои давно вышедшие из моды kent и не думает, не думает, не думает. О том, как она целует Доена на пороге, как ласково он смотрит на нее, уплетая горячие котлеты на ужин, о том, как они дарят нежность друг другу в приглушенном свете комнаты. Не думает. И даже не плачет. Только ломает костяшки пальцев о стены в своей светлой комнате и душит подушкой отчаянный крик. 5 Последние недели проходят в сумбурной каше из зачетов, лабораторных практик и вечеров в компании всегда широко улыбающегося Юкхея и бесконечно хмурого Ренджуна. Хотя Сычен изо всех сил старается казаться невозмутимым и бодрым, его губы совсем иссохли, а стандартных антибиотиков уже не достаточно. Поняв, что это необходимо, Ренджун позволил приходить чаще, и Донхек проводит ночи около кровати, наблюдая за тем, как Сычен корчится от боли и постанывает в беспокойном сне. Учеба — да и вся остальная жизнь — ушла на второй план. Постепенно, день за днем, Донхек чувствует, как Ренджун доверяется ему. В его глазах по-прежнему ледяные глыбы, но он не пытает больше угнетающе-краткими допросами, просто наблюдая издалека и позволяя Донхеку делать свое дело. Он, кажется, с самого начала понял, что без него им не обойтись, но довериться вот так сразу для него сродни невозможному. А для Донхека ренджуново сдержанное неравнодушие — как вознаграждение за труды. Эти сухие разговоры на балконе, пока Ренджун курит в одной футболке, в основном о деле — новые лекарства, неутешительные прогнозы, неуверенные намеки на квалифицированного врача, но даже не в словах, не в интонациях — в дыме, что медленно выползает из ренджуновых губ, в коротком передергивании острого плеча Донхек улавливает желание, даже потребность в откровенности. Ренджун будто носит страшно тяжелый груз, под весом которого вот-вот надломится его мальчишеская душа. Донхек не спрашивает (не уверен, что ему разрешено), он молча стоит рядом, поневоле тоже пачкает свои легкие дымом, и самое правильное — ждать, когда Ренджун будет готов. Донхек почему-то твердо уверен, что нужно просто подождать. Ему только немного страшно — что, если он сам окажется не готовым. Сычен притих под утро. Под его неровное дыхание Донхек подремал не больше двух часов и, совершенно разбитый, вышел из душной комнаты. Не помешал бы кофе и что-нибудь сытное на завтрак. Он запирается в ванной и долго смотрит на свое отражение в кое-где поцарапанном, заляпанном зеркале. Не очень чистые волосы, повисшие на висках паклей, толстовка не первой свежести, внушительные мешки под красными глазами. мама бы упала в обморок За дверью послышались чьи-то шаги, шорох. Донхек наскоро умылся и зашел в кухню, надеясь, что это Юкхей проснулся к утренней смене, но неожиданно замер на пороге. - .. так что товар задерживается. Джонни может перехватить по пути, но две партии все равно останутся у.. - парень резко замолчал, и под кожей на его скулах задвигались желваки. Юкхей обернулся и подмигнул Донхеку. - чувак, ты чутка не к месту. сходи-ка проверь Сычена, мы с Марком закончим. Тонкие губы, черные вихры, красные облака, худые пальцы на руле. Сердце стучит под ребрами, как сумасшедшее, Донхек сжал потные ладони и заметался, как потерявшийся щенок — то ли убежать прямо сейчас без оглядки, то ли сидеть в ожидании приговора. Сейчас все откроется, сейчас Ренджун вышвырнет его прямо из окна, и последнее, что Донхек увидит, — разочарованная улыбка Юкхея, а Сычен будет медленно умирать, постепенно теряя кровь и сознание. Он тихо прикрыл за собой дверь комнаты и сел напротив Сычена, как будто сразу всем телом прислушиваясь в невнятному разговору на кухне. Скажет или нет? В душном стоячем воздухе резко пахнет спиртом. Сычен задышал хрипло и натужно, сжал руку на животе и вдруг содрогнулся всем телом, выгнулся. Его тошнит. Из открытой раны хлещет кровь в туго завязанный бинт, и на побагровевшей шее так вздулись жилы, что, кажется, еще секунда — и лопнут. Донхек поддерживает грязный таз, одной рукой пытаясь стянуть свою толстовку, чтобы сильнее зажать рану, по лицу Сычена текут слезы. Он захлебывается в кашле, не успевает вдыхать спертый воздух, бьется в судороге. Донхек почти прокусывает собственную губу и чувствует, как лоб покрывается испариной, а от сосредоточенного напряжения крутит под ребрами.. Сычен снова засыпает. На этот раз с дозой снотворного и сильнейшим обезболивающим. Донхек говорит Ренджуну, что, если к вечеру температура не опустится, то его диагноз — заражение крови, и дальше он, Донхек, бессилен. - нужен настоящий врач. хочешь, я найду того, кто будет молчать? все будут молчать за хорошие деньги. Ренджун усмехается, и в этой усмешке дикая, невыносимая боль. - будь у нас хорошие деньги, мы бы жили иначе. И Донхек стонет от бессилия. Он мог бы что-то придумать, мог бы сказать, что несколько лет копил на автомобиль, или продал дом, или украл в конце концов! Но связь между ним и этим странным миром, сосредоточенным в маленькой квартире в серой девятиэтажке, настолько непрочная, настолько зыбкая, что вероятность того, что ему поверят, — чуть ниже одной сотой. Он жует прокушенную губу и давит в себе отчаянный крик. На ступеньках подъезда его скрутило, и он уперся на перила, царапнув ногтями по железу. Он решает про себя: если Марк расскажет, Донхек сделает все, чтобы Ренджун позволил дать им денег. Пусть делают с ним, что хотят, но дать Сычену умереть — значит спустить в канализацию годы медицинского колледжа и целых полтора курса хирургического факультета. Вопрос принципа, если хотите. Донхек вспомнил правила, которые огласил Ренджун в первую встречу. Ни одно, по сути, он не нарушил, если не брать во внимание условие — солгал с самого начала. Донхек не дурак вообще-то, но догадаться, что эти ребята не просто нелегалы, не так уж и сложно. Обрывок реплики Марка — подтверждение донхековых догадок. Что бы это ни было — контрабанда, травка или что похуже — Донхек совершенно точно не собирается в полицию. Правда, Ренджун и слушать не станет. Донхек вздрогнул и обернулся — дверь подъезда закрылась, по ступенькам медленно, не глядя на Донхека и закуривая, спустился Марк. Серое худи, серая кожа, серая девятиэтажка. Если бы в этот момент мимо провели цирковых слонов под рождественские мелодии, Донхек не повел бы и ухом. Он так отчаянно пытался высмотреть в Марке что-то, пытался понять, что творится у него в голове, что думается. Ни секунды не колеблясь, он пошел за ним следом, сел в машину и набрал полную грудь того смутно знакомого запаха — дым сигарет и кисловатые бензиновые пары. Молчат. Навигатор, магнитола, Марк, Донхек. Один ветер свистит в приоткрытое окно, заглушает тишину. Чем ближе к дому, тем сильнее и отчетливей в Донхеке бурлит нечто, чему нет пока названия. Они уже въехали в частный сектор, и среди огромных каменных особняков за массивными витиеватыми заборами Донхек чувствует себя ничтожной крошкой. Марк резко тормозит в десяти метрах от калитки нужного дома и выпрямляет на руле руки. - я не сказал. Пауза. Донхек мог бы ответить что-то банальное вроде «спасибо» или «но почему?» Донхек молчит, конечно. Молчит и смотрит, как бегают желваки под тонкой кожей. - поставишь Сычена на ноги, а потом сделаешь так, чтобы мы больше никогда о тебе не слышали, - в марковом взгляде нет угрозы или злобы. Но не подчиниться Донхек не может. Даже если захотел — не смог бы. - раскроешь рот — язык срежу. Донхек поднимается в свою комнату и без сил валится на кровать.