honda 3146

6 В следующий раз Донхек встретил Марка, когда наступил апрель. Потеплели, наконец, вечера, перед входами в цветочные лавки зашелестели крокусы и тюльпаны, завезенные из уже совсем растаявшей Японии, мягкий ветерок нежно теребит юбки молоденьких девушек, бредущих по тротуарам, и разносит по всему городу запах моря. Этим вечером Донхек настроен особенно романтично. Легкая полуулыбка не сходит с его губ, хочется без конца пить травяной чай и, гуляя, читать вслух названия улиц. Соннам — город большой, но не шумный, всегда какой-то заспанный. Чем дальше Донхек уходит от пестрого центра, тем сильнее у него сосет под ложечкой от удовольствия — невысокие дома с одинаковыми окнами, в которых такие разные жизни. На подоконнике пятого этажа сидит парень без футболки, чуть съеживается от каждого порыва мягкого ветерка, увлеченно читает небольшую книжку. Выше и правее окно завешено полупрозрачным тюлем, и виднеется только силуэт — тоненькая фигура кружится по комнате в такт не слышной здесь, на улице, мелодии. Донхек не задерживается и, только небрежно мазнув взглядом, идет дальше. И цифры всплывают в памяти внезапно, из ниоткуда, а желание такое порывистое и мимолетное, что Донхек не успевает задуматься — уже слышит вежливый голос диспетчера. - нужно детское кресло или дополнительное место для багажа? - нет, не нужно. пришлите, пожалуйста, honda 3146. Донхек знает только его имя — да и то, скорее всего, ненастоящее. Не то что не друзья — не знакомые даже. Поэтому совершенно не удивительно, что Марк слегка приподнимает бровь и насмешливо ухмыляется на донхеково радостное и необдуманное «как дела». Он стушевался и улыбнулся смущенно. Им вдруг овладела сильнейшая робость, но он не может удержаться и исподволь разглядывает чужой профиль, по которому бегают полосы света уличных фонарей. От Марка веет чем-то неуловимо притягательным — то ли это запах его кожи в смешении с табачным дымом, то ли что-то более неосязаемое, что-то внутреннее. Хотя автомобиль мягко едет по гладкому асфальту, Донхека чуть покачнуло. Он прикрыл глаза на несколько секунд и глубоко вздохнул, пытаясь справиться с нахлынувшим головокружением. На гладкой коже чужой шеи точками рассыпались родинки, чуть дергается слишком острый кадык. Это от недостатка йода, — пролетает смутная мысль. Донхек облизывает губы. Они остановились на светофоре. Марк поворачивается, смотрит на Донхека долго, будто мысли вычитывает, изучает его лицо в полумраке. Потом что-то в его взгляде меняется, он чуть прищуривается и кладет ладонь на чужое бедро, несильно сжимает. Донхек резко выдыхает. Опьяненный теплым вечером или этим странным, ярким запахом, Донхек, сам того не понимая, дал зеленый свет. Марк свернул в какую-то темную подворотню и схватил за шею не успевшего опомниться Донхека. На его губах — то же пьянящее, притягательное, марково внутреннее, и теперь Донхек пробует его на вкус. Ничего не понимает — не успевает понять, только утопает в этом запахе, который теперь так близко и окутал со всех сторон. Неожиданно и быстро. Донхек неизвестно откуда находит в себе силы и отрывается, заглядывает в блестящие глаза, тяжело дышит. Чужая рука крепко сжимает его бедро, а на губах блестит слюна — тоже его. Как дымка рассеивается перед глазами, Донхек улавливает перемену. Внезапный порыв становится ясным, и он захлебывается от страшного волнения, чуть не ломает собственные пальцы, стискивая колени, чтобы унять дрожь. Марк смотрит на него, как на чумного, потом кривит губы то ли едко, то ли в неудачном подобии понимающей улыбки. Конечно, он не говорит ни слова. Как назло, молчит и магнитола, через закрытые окна не проникает шум вечера. Донхеку кажется, что в этом беззвучном автомобильном воздухе громом гремит его дыхание. «Неправильно понял», «не то имел в виду» — это все не имеет значения. Также, как не имеет значения, какого цвета лента в волосах девушки, шагающей по тротуару, как не имеет значения, с какой стороны дует ветер. Как не имеет никакого значения Донхек в жизни обитателей небольшой квартиры серой девятиэтажки. Посреди ночи (или уже на ее грани с утром) он вспомнил про блокнот. В завалах учебников по анатомической химии и конспектов Донхек еле откопал красивую сиреневую обложку со странным рисунком в стиле импрессионизм. Медленно пролистал страницы, исписанные, исчерченные, заштрихованные, и остановился на последней записи. Долго смотрит, вчитывается, даже глаза заболели — в темноте видно плохо, но включать свет не хочется. Пока вводит в поисковик название мелодии, ковыряет ногтем наклейку на крышке макбука, и почему-то медлит, не включает сразу. Вскочил с кровати, плотно закрыл дверь комнаты, а балконную, наоборот, разинул настежь, и звуки из динамика — нежный перебор клавиш пианино, еще тихая, но постепенно нарастающая скрипка — смешались с тишиной ночи. Донхек думал о каплях ветра на чужих темных волосах, когда погружался в дрему. Как называется уровень отношений, когда он приходит помятый, пропахший перегаром и заявляет, что вы отправляетесь выбирать ему новый галстук? - восемь утра, Джемин. - я протрезвел еще на рассвете. скажи спасибо, что не пришел сразу же. Донхек, безусловно, безгранично благодарный, сует ноги в конверсы и, как можно тише щелкая замком, старается не порвать рот слишком широким зевком. 7 нельзя прочитать книгу, не оставив на ней свой след. кто-то мнет уголки страниц, потому что постоянно теряет закладки, кто-то не заботится о чистоте рук, и страницы темнеют от разводов грифеля и жирных пятен. кто-то перегибает обложку на переплете, как будто книга — дешевый глянцевый журнал Книги Ренджуна лежат везде. Донхек находит их по всей квартире: на полках, подоконниках, на стиралке в ванной, среди упаковок с рисом и в стопках на полу у стен. Все они на китайском, и Донхек не понимает ни слова, но все равно каждый раз не может удержаться и листает исписанные простым карандашом страницы, рассматривает подчеркнутые строчки, кое-где даже целые абзацы. Вместо закладок вложены листы с пометками тем же простым карандашом, и среди них совсем затерялась маленькая плотная бумажка с неровными краями. Донхек ее и не заметил бы, не отличил от других, если бы случайным движением не перевернул рукавом олимпийки. На фотографии — на ее части, то ли неровно вырезанной, то ли аккуратной оторванной — мальчик в школьной форме улыбается так ярко, что даже простая бумага передает эту яркость. Глаз почти не видно вовсе — только две черные полоски, а вокруг еле заметные морщинки. Донхек почему-то долго рассматривает красивое мальчишеское лицо. Потом достает телефон и тайком делает пару снимков. В коридоре послышались шаги, и он спешно прячет фотографию между страницами. Вернувшийся с утренней сигаретой в зубах и пакетом молока Ренджун проводил Донхека пронизывающим насквозь взглядом до самой комнаты. Кажется, даже оказавшись за стенкой, Донхек продолжает чувствовать этот взгляд. - под мостом.. третий цвет.. ночью.. - прохрипел Сычен, задыхаясь, как будто всю ночь во сне мчался куда-то. Донхек положил руку на его горящий лоб, толкнул обратно на подушку и зашептал что-то, пытаясь успокоить его, как ребенка. Подернутые пленкой помутившегося рассудка, его глаза поблескивают, а на сухих впалых щеках нездорово краснеет румянец. Рана начала потихоньку затягиваться, но организм так ослаблен нескончаемым жаром, что процесс заживления проходит трудно и болезненно. Сычен все чаще зовет к себе Ренджуна, и, когда бред отступает, они долго и тихо говорят о чем-то. Иногда до поздней ночи Донхек сидит под дверью, задрав голову к потолку, и вслушивается в незнакомую речь. Говорят, люди всегда безошибочно чувствуют приближение смерти, может, даже бессознательно. Донхек старается не думать о том, что Сычен с Ренджуном прощается. Но и тех неполных знаний, которые он имеет, хватает, чтобы не исключать возможность того, что организм не справится. 8 Джемин до конца не верит, что Доен все-таки придет. Даже сейчас, когда, накинув свое легкое пальто прямо на домашнюю футболку, еще слегка взъерошенный со сна, он спускается со ступенек подъезда. Первый бессознательный порыв — Джемин вскакивает с качелей и подается навстречу. вот бы обнять крепко-крепко, вдохнуть полной грудью твой мягкий, сонный запах Он замирает в паре шагов, даже спотыкается неловко, но не о бордюр — о взгляд. Доен этим взглядом говорит все, что думает, сожалеет, извиняется, но Джемин делает вид, что не понимает, просто потому что не хочет понимать. Чего он хочет — они и без слов оба знают. Доен обреченно вздыхает, как учитель перед тем, как начать воспитательную речь для ученика-хулигана, и Джемин смиренно закусывает губу. Все это он слышал уже много раз, наизусть выучил — как Доен потряхивает челкой, когда говорит, как проглатывает звук «л», как наклоняет голову, когда задает вопрос. Джемин сам не знает, зачем позвал его сюда, на детскую площадку во дворе, в это раннее утро. В который раз сказать о том, что чувствует, — Доен и так все знает. В который раз глупо спросить, как дела, поговорить о курсовой, о зачетах и разойтись — этого хватает в стенах университета. Так для чего же? Доен говорит что-то. Тихо, устало, как будто его заставляют изо дня в день повторять одно и то же — такая у него манера. Джемин вроде слушает, но больше смотрит, напитывается впрок, досыта. Истосковался. Доен не вздрагивает, не отстраняется, словно заранее был готов, замолкает и опускает глаза, когда Джемин все-таки шагает вперед и аккуратно кладет ладонь на открытую, обдуваемую утренним ветерком шею. Она красивая, тонкая, но при этом грубовато-мужская — Джемина ведет. На коже тот самый теплый запах постели, сна, нежности. К этой нежности — чужой, незнакомой — Джемин добавляет свою, пытаясь забить прежнюю, заглушить, затмить. Сначала совсем легко, невесомо касается губами под ухом — тут еще слышится аромат одеколона, потом ниже, ниже, у кадыка, под ним. У Джемина внутри жуткие волны бьются друг о друга, хлещут, невообразимым шумом гремят в ушах, судорожный вздох оседает на чужой ключице под тканью, и невнятно шевелятся губы. На одну короткую секунду, самую счастливую, Джемину кажется, что Доен протянет руки, прижмет к себе, но секунда пролетает, и все, что ему остается — это смотреть в чужую напряженно-прямую спину. В этом весь Доен. Он мог бы ударить по лицу, раскроив красным висок, мог бы оттолкнуть с такой силой, что Джемин вспорол бы землю затылком. В этом весь Доен. Он позволяет стать ближе, подпускает к себе, позволяет касаться, позволяет мечтать. А после безмолвно и неизменно возвращается к Ней, оставляя Джемина на пустой детской площадке ранним утром выходного дня — одного. 9 Если составлять рейтинг вещей, сводящих с ума, то вечерний воздух после апрельского дождя занимает одну из лидирующих позиций. Все вы знаете этот аромат — мягкая, чуть прохладная свежесть, мокрые тротуары, иногда — хвойные ветки (зависит от местности, конечно). Мамин голос все еще звучит в донхековой голове вместе с нежными переливами оркестра. Сегодняшний концерт — первый в этом сезоне — можно охарактеризовать словом весна. Украшенный свежими цветами зал, легкое мамино платье на сцене среди неброских декораций, приглушенный свет — все это вызвало в Донхеке бурю эмоций, в которых он чуть не задыхается и громче всех аплодирует. А на улицу из дверей Оперы вылетает, словно на крыльях, и резко останавливается. В его глазах блестит восторг и огни улицы, а грудь в волнении вздымается от резких глубоких вздохов. Ни выглаженный черный костюм с атласными лацканами пиджака, ни сдержанная мина отца, идущего рядом, — ничего не мешает мальчишеской радости трепетать в широко улыбающемся Донхеке. В машине он до конца опускает окно, позволяя легкому ветру творить, что вздумается: путаться в лентах маминого платья, лохматить старательно и строго приглаженные локоны отца, ласкать разгоряченные донхековы щеки. знакомо чувство всеобъемлющего, какого-то абсолютно сумасшедшего вдохновения, когда сам еще не знаешь, чего хочешь, но готов, кажется, на все? когда в голове множество мыслей поднялось, как бабочки, испугавшиеся порыва ветра, и носятся в пестром беспорядке, а ты прыгаешь вверх, протягивая руки, и хватаешь их одну за другой, чтобы с громким хохотом отпустить снова Донхек еле сдерживается, чтобы усидеть на месте до конца поездки, выглядывает в окно, чуть ли не по пояс вылезая наружу и не обращая никакого внимания на мамины замечания. В нескольких метрах от ворот соседнего дома на обочине темнеет грязноватая легковушка. Донхек вгляделся и резко напрягся — как будто схватили за шиворот и встряхнули, разом смахнув волшебную окрыленность. Водитель, увидев, что его заметили, не спеша вылез из машины и присел на капот. Закурил, неотрывно глядя на Донхека. - мам, я прогуляюсь немного. Марк курит прямо под фонарем, и в его желтом свете дыма почти не видно. Донхек остановился рядом, поднял голову — смотрит сбоку и немного снизу (до сих пор ему ни разу не удалось рассмотреть марково лицо тщательно, при свете дня, в анфас). Контур губ выделяется на бледном лице — покрасневший, обветренный, в уголке даже маленькая точка запекшейся крови. Странно, ведь такое обычно бывает зимой. Странно и то, что Марк держится по-другому: нет прежней отчужденности и легкого презрения. Он затягивается несколько раз подряд, глубоко и нервно, и кивает Донхеку — мол, садись, поехали. Гонит так, что внутри сжимаются легкие, и те же улицы, что десяток минут назад казались цветочными аллеями из волшебных сказок, теперь мрачно пустуют. Ренджун прямо с порога сует в руки лекарства, тащит в комнату, где Юкхей копошится над Сыченом и кричит на китайском. Неприятный запах заполняет легкие, Донхек морщится, но тут же скидывает пиджак, закатывая рукава рубашки. Из вновь открывшейся раны хлещет кровь частыми пульсациями, Сычен задыхается, закатывает глаза и хватается побелевшими руками за все подряд, пока Донхек снимает бинты. Следующие полчаса (может, час, может, полтора, может — всю ночь до самого рассвета) то ли пролетели одним мигом, то ли длились нескончаемо долго, и Донхек помнит только монотонный гул чьих-то шагов за дверью и болезненное напряжение. Он что-то делал, кажется, дезинфицировал, зашивал, колол. Еще одно отрывистое воспоминание — через зеркало в ванной видит, как Марк смывает кровь с его рук, и Донхеку это показалось забавным почему-то. Он улыбается в марково отражение, а тот не поднимает голову и щекочет чужой подбородок черными вихрами. Красная вода стекает по стенкам раковины. Проснулся от боли в онемевшей, затекшей руке. Видимо, вечерний дождь был только разминкой, и теперь льет сплошной стеной, как будто небо треснуло и порвалось где-то. Капли тяжелые, большие, как в мультиках, — лупят в лобовое стекло, а по боковым стекают вниз волнистыми дорожками. Донхек проследил за одной, провел пальцем и отвернулся. Минхен тоже дремлет в чуть откинутом кресле, одну руку по привычке или просто так, во сне, положив на коробку передач. Двигатель шуршит сквозь шум дождя, а на маленьком экране горят цифры — 03.31 am Отстраненно Донхек думает о том, что телефон остался в кармане пиджака, пиджак — где-то в квартире. Сглотнул — как наждачкой по горлу. Бездумно уставился вперед. - бензина почти нет, - Марк длинно втянул носом воздух и потянулся. В левом глазу лопнул капилляр и темнеет точкой возле радужки, со сна голос гнусавый и хрипловатый. Люди, ведущие довольно заурядный образ жизни, странно ощущают ночь. Во рту сладковатый привкус, а голова легкая и совершенно пустая. Донхек все еще пребывает в полусне, когда, подъехав к заправке, Марк глушит двигатель и кивает на мерцающий сквозь дождь свет.

dean lewis — be alright

Какая-то своя атмосфера объединяет все круглосуточные кафешки на окраинных заправках. За столиком у входа пузатый охранник не отрывает красных глаз от трансляции какого-нибудь матча по настольному теннису, за прилавком женщина время от времени перелистывает страницы журнала и постоянно что-то жует, чтобы не заснуть. Гудит холодильник, пахнет бензином, гадким кофе из автомата, в эту ночь — дождем. Марк покупает два батончика, бутылку колы и усаживается напротив Донхека. А тот смотрит на него и невообразимо жалеет, что с собой нет блокнота. Или телефона. Он распечатал бы фотографию в разных форматах и рассовал по книжкам, рюкзакам, прикрепил бы металлической кнопкой на стенку в комнате. Такого Марка — в намокшей от пробежки под дождем толстовке, с такой же мокрой, прилипшей ко лбу челкой, жующего шоколадный батончик, с неподдельным интересом смотрящего матч по настольному теннису. От привычки к бессонным ночам под глазами залегли серые круги, между бровей морщинка. - ты играешь? - на кончиках пальцев левой руки чернеют полоски — от гитарных струн? Марк коротко кивнул, даже не посмотрев на него, но Донхек заметил, как чуть дернулись его брови. Марк не спрашивает, по-прежнему не смотрит — Донхек сам рассказывает. Просто так, ни с того ни с сего. Может быть, вы чувствовали такое когда-то — момент, кажущийся самым правильным, невероятно подходящим, который, возможно, никогда больше не подвернется. Донхек ощутил его как-то мимолетно, неуверенно, но зацепился. И Марк — самый правильный слушатель, потому что не перебивает и не уточняет, не смущает дурацким сочувствующим взглядом. Но слушает — это совершенно точно. Донхек без конца передвигает по столу бутылку колы, то замолкает, вдруг увлекшись какой-то своей мыслью, то импульсивно тараторит, вспомнив забавную историю. Заканчивается теннисный матч, начинается утренняя программа для тех, кто встает с рассветом. Дождь утих незаметно, посветлел краешек неба в ожидании солнца. На парковке — одинокая маркова honda, только один раз подъехал грузовик и, заправившись, тут же умчался, оставив целую тучу дыма. Сейчас Донхек понял, что на нем чья-то чужая, юкхеева, возможно, водолазка, на пару размеров больше. Он стал вспоминать ночные события, замолк надолго. Марк, как будто прочитав мысли, несильно дернул за руку, отвлекая, и они вышли на улицу, медленно побрели по обочине дороги — ехать в город совершенно не хочется (обоим, видимо), утренний воздух такой свежий, что даже голова кружится. - уволят меня, - Марк говорит с полуулыбкой. - должен был таксовать этой ночью. Донхек тоже улыбается, но молчит — наговорился уже, маркова очередь. Думает про себя, что к этой минуте подошла бы be alright Дина Льюиса. Вот бы блокнот был с собой. Он поворачивает голову, смотрит в упор — Марк не может не заметить, но усердно делает вид, что гораздо важнее разглядывать все светлеющее и светлеющее небо впереди. - я, можно сказать, исповедовался, а ты — ни слова! Марк усмехнулся. - а что мне сказать? у нас очень разные жизни. Вроде бы это очевидно, понятно обоим, но Донхек хмурится и отворачивается. Настроение совершенно пропадает, и они молча продолжают идти вперед до тех пор, пока Донхек, наконец, не тянет Марка за руку обратно. - отвези домой, пожалуйста. Хочется надеяться, что Марку не все равно — то и дело поглядывает со своего водительского, порывается сказать что-то, только никак у него не выходит. У самого дома уже: - извини за тот вечер, - не смущенный, не робкий. Говорит об этом явно не потому, что считает нужным извиняться. Почему тогда? - ты бы изнасиловал меня прямо здесь, в машине? - не было похоже, что ты очень-то противился. Донхек не нашелся, что ответить. 10 Они сидят друг напротив друга в пустой аудитории, дыхания эхом отскакивают от стен. Сцена из любого детективного сериала — глаза в глаза и ни слова. Разница: нет ни подозреваемого, ни следователя. Не нужен допрос, не нужно уловок и легенд. Джемин выкладывает перед Доеном все подчистую, тому только и остается, что принять с благодарностью. Доен вспоминает время, когда был частым гостем в доме Джемина, — два года подписанного контракта, два года импульсивной, какой-то порывистой недолюбви. Отец Джемина так ни о чем не догадался. Доен ушел сам. С тех пор, кажется, весь мир поменялся. Череда смен мест работы, проблемы с недвижимостью, девушка — у Доена. Экзамены, поступление, осознание себя и своих желаний, тусовки и алкоголь — у Джемина. Как будто в разных Вселенных, как будто настолько несовместимые, что общее прошлое было не с ними. Но столкнулись снова — судьба? — и один зачем-то надеется, а другой зачем-то позволяет. Сегодня Джемин необычно игривый. Пинается под столом, высовывает язык, смеется, запрокинув назад голову, хотя вокруг мало смешного. Доен давно послал бы подальше, будь на месте Джемина любой другой студент, но тут вопрос чести — ни за что не поддаться глупым провокациям. - отвечайте на вопрос, Джемин. - повтори, пожалуйста, я плохо понял. Доен медленно выдыхает. - соберитесь. повторяю: с какими европейскими философами вел переписку Людовик XIV? Джемин деланно хмурит брови, а потом вскакивает и, обойдя стол, присаживается на краешек, смотря на Доена сверху. Цепь в шлейках его джинсов позвякивает, ногтями он отбивает странный ритм на коленке. Доен вдруг откидывается на спинку своего кресла и снимает маску — расслабляет сжатые губы и поднимает на Джемина усталые глаза. - сколько можно играться? маленький, что ли? - помнится мне, тебя не смущал этот факт пару-тройку лет назад. - Джемин! Они тысячу раз говорили об этом. Тысячу раз спорили до хрипоты, до слез даже. Но и на двухтысячный раз Джемин не отстанет. - а возьмите меня с собой в Японию. уверен, Она не будет против. - Доен цокает. - ну, представь: лепестки сакуры, солнце, свежий морской ветер. Она читает вслух книжки твоего Руссо, кормит мороженым, а ты знай себе, валяйся, сложив ноги на стол, и загорай. мечта, а не отпуск. - и зачем же ты? - а я буду тебя кусать. Доен подавил очередной тяжелый вздох, - кусать. Джемин выставил в сторону руку и вдруг улегся прямо на столе с абсолютно серьезным выражением лица, только глаза задорно поблескивают. - или целовать — как пожелаешь. Как оставшиеся в дружеских отношениях бывшие, они рассмеялись бы и разошлись по своим делам, но в воздухе виснет напряженное молчание, которое нарушает только шуршащий звук жалюзи на приоткрытых окнах. Они не бывшие хотя бы потому, что никогда не были настоящей парой. Между ними шипят искры, как от бенгальского огонька, и дребезжит недосказанностью воздух — только и всего. И совсем не Джемин ведет себя, как ребенок. Доен трусливо бежит от ответственности, прикрываясь моральными нормами, титаническими усилиями заставляет себя отвернуться и в который раз оставляет Джемина, ни на что не согласившись, но и без четкого «нет» — оставляет безвольно болтаться в воздухе.