honda 3146

17 То ли от того, что дом ужасно старый, то ли из-за неаккуратности прошлых владельцев квартиры дверь на балкон невозможно открыть уже сотню лет. Кажется, она вросла в деревянную раму за это время. Чтобы покурить, Минхен открывает большое окно и перелезает через подоконник на балкон, по утрам раскаленный под встающим солнцем, по углам заросший паутиной. Со своего девятого — последнего — он рассматривает фигурку мальчика с ярко-синим рюкзаком, который бодренько шагает по вытоптанной тропинке в сторону школы, то и дело по пути останавливается и набивает карманы поблескивающими на солнце стеклышками или обрывками вчерашних газет. А возвращаясь после уроков, этот мальчик распихивает найденные сокровища по ящикам и поздно вечером, если сумеет не заснуть и дождется Минхена с работы, они вместе разглядывают эту красоту под тусклым светом лампы. - завтра отведу тебя к парикмахеру, - шепчет Минхен, перебирая темные отросшие волосы Джисона. - у тебя выходной? - да. хочешь, сходим в парк? Мальчик улыбается, теребит пальцами уголок подушки. - купишь мне сахарную вату? - две. - договорились! Минхен выключает свет, натягивает одеяло на ноги братишки, и после брошенного в темноту «спокойной ночи» раздается тихое сопение. Дети засыпают мгновенно. Около двух часов ночи вызвали к детскому дому. В салон прыгнул парнишка лет пятнадцати, бросил назад набитый рюкзак и торжественно произнес: - к западному вокзалу! - ты что, сбегаешь? Парнишка гордо кивнул и уставился в окно. За весь путь он не сказал ни слова — Минхен и не спрашивал ничего. Когда машина остановилась у дверей вокзала, мальчик подтянул футбольные гетры, достал с заднего сидения рюкзак и сунул Минхену несколько купюр. Потом бодренько выскочил из машины. Минхен проводил его до дверей взглядом и собрался уже разворачиваться, но парнишка вдруг опять возник рядом и постучал в окно. - передумал? - нет. я только хотел вас попросить, - он долго ковырялся в рюкзаке и наконец вытащил небольшую коробку из-под печенья. - вот, держите, там краб. каждый вторник на набережную — это у залива, знаете? — приходит мальчик — отдайте ему. скажите — Джено обещает вернуться. все, я пошел. Минхен вылез из машины. - тебе, может, деньги нужны? Джено помотал головой и махнул издалека ладошкой. Его лицо украсила яркая улыбка, осветившая темную привокзальную площадь. Как ночные животные — летучие мышки, заспанные совята — они шаркают подошвами по асфальту ночных переулков (как будто Марку не таксовать до утра, как будто Донхеку не вставать к первой паре). Ночами не строят мосты. Ночами блестят в глазах отражения фонарей, шелестят рукава курток при мимолетном касании (отдается рябью на поверхности легких), улетают в никуда остатки не доведенной до конца мысли. Бетонная ограда на набережной раскалилась на дневном солнце, а теперь оставшимся теплом греет Марку поясницу. Он двумя руками оттягивает назад донхековы волосы, заставляя запрокинуть голову, рассыпает поцелуи на подбородок, челюсть, горячую шею, не торопится. Медленно, медленно, медленно.. Как будто старается самому себе не позволить потеряться и забыться, как будто записывает на кассету донхеково дыхание вперемешку с шуршанием нейлоновой куртки и плеском воды за спиной. Вдруг Донхек шумно выдохнул и отскочил в сторону, наклонился над перилами. - что случилось? Донхек помотал пушистой головой. - тебе плохо? Снова. - может, домой? - Марк внимательно разглядывал насупившийся профиль полминуты, и по его лицу расползлась улыбка. Он протянул руку к чужому ремню. - вот оно что.. Донхек совсем спрятал лицо в изгибе локтя. Сразу несколько мотоциклистов пронеслись мимо, обдав набережную волной душного запаха, и, как только их рев затих в конце улицы, все вокруг снова погрузилось в спокойные, убаюкивающие звуки воды. - нет.. - Донхек слабо вздрагивает, когда Марк подходит сзади и сжимает пах сильнее. - не надо.. Дует легкий, почти невесомый ветерок, и по оголившемуся животу пробегают мурашки — Донхек снова незаметно дергается, и Марк неосознанно подается бедрами вперед, а губами утыкается в чужой загривок — пахнет дурацким ванильным шампунем. - не надо, Марк.. Марк только улыбается в пахучую шею и лезет в белье. Не самое подходящее место — оба прекрасно понимают, но вокруг ни души, в плотной ночной мгле не видно ни черта, и Донхек (уже сдался) толкается в чужую руку, мычит сквозь вздохи, выгибается, когда Марк узкой ладонью пересчитывает ребра под футболкой. На той стороне улицы шагает прохожий — его темная, пока безликая тень скачет по фасадам домов. - давай, Хек, сюда идут. Ветер порывом обдул разгоряченные щеки и брызнул в лицо морскими каплями. Донхек изогнул шею, ткнулся носом в чужие губы и кончил как раз в ту минуту, когда прохожий перешел улицу и приблизился к бетонной ограде. - огоньку не найдется? Марку кажется, что Донхек зацепил в нем что-то: ухватился и крепко держит около себя. Не то чтобы не позволяет уйти — самому не хочется. Совершенно дурацкие всплески ребячества заставляют закатывать глаза, смазливая мордашка не вызывает доверия — чему тут зацепить? Марк держит в своей чужую ладонь, крутит ее, рассматривает с разных сторон, изучает кожу между пальцами, как будто пытаясь понять, какую именно струну дергает в нем Донхек этими своими пальцами. Назвать Донхека сексуальным не получается совсем. Серьезно, посмотрите в лицо этого Бэмби! Вот-вот подпрыгнет и, виляя маленьким хвостиком, понесется к самому красивому цветку на поляне, чтобы сунуть в него нос и начать громко чихать от щекотной пыльцы. Щелчок. Смена декораций. Ночь. Мерзко-желтый свет фонаря. Провонявший табаком и бензином салон honda. Кажется, Бэмби задохнулся пыльцой и умер. Ему на смену — плотные, упругие бедра и горячий взгляд. Донхек не старается быть сексуальным и именно поэтому сексуален. Джинсы, кроссовки, еще что-то — все кучей под ногами и на передних сидениях, только шелковый черный пиджак с аккуратной винтажной вышивкой на лацканах на голых донхековых плечах. Тривиально, совершенно не романтично, глупо — на заднем сидении, на безлюдной парковке. - давай я сверху, - Донхек не ждет ответа и рывком седлает чужие колени. Остановить бы время или хотя бы залить его густой смолой, чтобы оно текло еле-еле, по капле в целый месяц. Марк бы всегда, всю вечность целовал соленые впадинки у донхековых плеч, следил за каждым вздрогнувшим нервом под кожей. - ну почему ты такой? Донхек хмурится, закатил бы глаза, если бы не близость оргазма, бросает исподлобья взгляд-укор — мол, нашел время для глупых вопросов! И кладет поверх чужой ладони свою, двигает быстрей, быстрей. Марк обхватывает их члены вместе, старается догнать Донхека, чтобы — вдвоем. - не смей! - до Марка доходит с опозданием, когда уже отдышался, отошел. - это же versace, придурок. ручная работа. Сперма полосками и каплями поблескивает на вышивке как дополнение к орнаменту. Донхек скатывается на сидение и устраивается, привалившись плечом к спинке. - ну, у нас с тобой так-то тоже — ручная работа. И запахи ночи, и ее звуки, и клочья черных облаков просачиваются в щелку приоткрытого окна, а обратно выходит понемногу гнетущая тяжесть из-под марковых ребер. Пальцы машинально гладят кожу чужой голени — только на это хватает сил, в ушах будто ваты напихано. Наверное, это клочки облаков. Сколько времени проходит (протекает, проползает улиткой) — непонятно, да и неважно. Марк медленно поворачивает шею. Донхек тут же тянет к нему руку, не открывая глаз. Что-то хотел сказать ему прямо сейчас, - думает Марк, и голова сразу пустеет абсолютно вся, ни в одном уголке не завалялось ни единого словечка, все разбежались. - предатели, в самый нужный момент. Оказалось, говорить вслух ничего не нужно. Донхек приподнимается и читает по губам. Своими. Свет горит в одном-единственном окне, тусклый и ровный. - это папа. перебирает туда-сюда свои бесконечные документы. Марк кивает. Непонятно откуда взялось мальчишеское смущение. Руки в карманах, глаза в землю. Не хватает еще перекатываться с пяток на носки, как первоклассник. - ну, пока? Марк снова послушно кивает и медленно обходит машину. Еще немного, и сжует нижнюю губу целиком. - Марк? Вскидывает голову, вопросительно кивает. - уж-жасно тебя люблю. Марк прыгает в машину и летит по дорогам чуть не под девяносто в час. Решено. Все решено. Последние слова решили. 18 Джемин не тратит ни минуты, ни секунды на то, чтобы сравнивать себя с Ней. Бесполезно, как сравнивать радугу и магний, эпоху Ренессанса и яблоки. В какой-то момент Доен вдруг перестает быть навязчивой идеей и маниакальной зависимостью. Для самого Джемина неожиданно спокойно он высиживает лекцию за лекцией, с последних рядов наблюдая за тонкой и высокой фигурой Доена. Смирился? О нет, это не смирение. Скорее, внезапное понимание собственной значимости. Мысль о том, что от него, Джемина, больше ничего не требуется, успокаивает. Доен сделал все сам — признался. Джемин с долей злорадного удовлетворения отмечает, что Доен уже пожалел о сказанном, и весело смотрит прямо в глаза — никуда ты теперь не денешься, милый. Виноградная kent между большим и указательным и билет на Филиппины — Джемин встречает Доена у подъезда. - отец едет в командировку, снова нужен переводчик. машина будет к девяти, не опаздывай. увидимся на пляже. Цепочка в шлейках брюк озорно позвякивает. Доен раза три глубоко вдыхает воздух, приходя в себя, и до самого поворота не отрывает от чужой спины восхищенного взгляда. 19 - я могу спросить, куда ты меня везешь? Марк отвечает двумя минутами позже с таким выражением лица, как будто Донхек прервал какой-то невероятно важный мыслительный процесс. - хватит строить из себя жертву, я извинялся уже тысячу раз за тот случай. - он насупился и помолчал. - пожалуйста, не задавай вопросов. скоро сам все поймешь. Марк небрежно стукнул по кнопке магнитолы, и молчание покрылось мягкими переливами симфонической музыки. Среди знакомых Донхеку серых домов Марк остановился, и через минуту задняя дверь открылась — в машину залез растрепанный мальчишка с большим синим рюкзаком (больше него самого) и пятном пыли на левой щеке. В руках он держал букет только сорванных симпатичных ромашек. - школьную клумбу обобрал? - Марк осмотрел мальчика с ног до головы, дождался гордого кивка и, усмехнувшись, надавил на газ. Донхек то и дело оборачивается и встречается с таким же, как у него, любопытным взглядом. Мальчик всю дорогу без умолку болтает — кажется, у него хорошее настроение — и в порывах эмоций пинает ногами донхеково кресло. Они едут не больше часа. Марк паркует машину у тротуара, и Донхек, прочитав вывеску здания напротив, обо всем догадывается. Темненькая медсестра с дежурно-вежливой улыбкой напоминает о бахилах и провожает всех троих на третий этаж. Марк пятерней приглаживает растрепанные волосы мальчика, стирает с щеки пятно, быстро переглядывается с Донхеком и открывает одну из дверей в длиннющем белом коридоре. - мамочка! - мальчик влетает внутрь, держа перед собой ромашки, Марк заходит следом. Донхек видит женщину на кровати, успевает заметить аппаратуру и множество трубочек, которые, как провода, тянутся к ней, и — зайти не решается. То ли запах лекарств и больничных простыней непривычно и резко заполнил легкие, то ли что-то другое заставило Донхека шагнуть назад и прикрыть перед собой дверь. Он остался в коридоре шуршать бахилами и пялиться в сплошную белую стену. И ждать. - давно она там? - с позапрошлого лета. Оба проводили взглядами довольного Джисона до подъезда. Марк заскочил в киоск на обратном пути, и теперь в салоне сладко пахнет шоколадом. Донхек чувствует, как Марк пристально смотрит на него, и боится повернуться почему-то. То, что произошло сейчас, эта поездка — нечто невероятно важное для Марка, и Донхек понимает. Может быть, Донхек первый, кому Марк захотел открыть эту часть своей жизни, и молчать в эту минуту — сродни преступлению. Но — что же сказать? Марк говорит сам. - мама и Джисон зовут меня Минхеном. Донхек наклоняется и прижимается губами к горячей коже на марковой шее — минхеновой. 20 А Ренджун остался под дождем в тряпочных кедах, впитавших воду, как губка. В его руках коробка, из-под съехавшей крышки которой торчит шевелящаяся клешня наверняка проголодавшегося краба, в зубах сигарета, а в глазах — такая огромная, дикая тоска, что люди невольно отворачиваются и быстрее проходят мимо. Ренджун так и стоит посреди улицы — ни туда, ни сюда, высматривает кого-то зачем-то. В какую сторону идти, за каким поездом бежать? Никто не сказал. Справа и слева покоцанные девятиэтажки с просроченными продуктовыми в торцах, за спиной дорога, впереди — унылый двор детского дома. так и не поцеловал, - думается. - так и не коснулся ямочек на голых коленях, так и не вернул книжки. так и не влюбился Сычен, сжимая по привычке одной рукой шрам под свитером, в другой держа зонт, останавливается чуть позади Ренджуна и какое-то время смотрит в серые стекла окон. Его кеды тоже потихоньку тонут в лужах — не завязанные шнурки расплываются по поверхности, как длинные пирсы, отходящие от берегов. скажи, что мне делать теперь, - так, кажется говорят ренджуновы глаза. Сычен задумчиво молчит, а потом кивает самому себе. - иди. иди вперед, - легонько подталкивает Ренджуна в плечо, а тот растерянно молчит. - не оборачивайся. ни в коем случае. Сказал это, разжал наконец кулак на животе, выпрямился и, схватив Ренджуна за руку, сам пошел вперед. Мокрые кеды хлюпают каждым шагом, и с неба льются все новые и новые капли. С неба, освещенного умирающим солнцем и огромным, бескрайним городом.