honda 3146

11 Мысль о том, насколько глупо он себя ведет, Донхек отгоняет. И продолжает идти вперед, соблюдая достаточное расстояние, выглядывая из-за углов и изо все сил стараясь не потерять Марка из виду. Этим вечером он без машины. Шаркает своими пыльными кроссовками по тротуарам, не вынимает руки из карманов спортивных штанов, пинает иногда попадающиеся пустые мятые банки. Донхек идет за ним от самого подъезда — исшагали уже полгорода, а Марк все не останавливается. Он идет в глубокой задумчивости, будто даже и не замечает, куда идет, и машинально сворачивает на поворотах, тормозит на пешеходных переходах. Донхек успевает бросать короткие взгляды на блеклые вывески, чтобы хоть приблизительно запомнить дорогу — он почему-то уверен, что Марк идет к себе домой. Пару раз он теряет его, но Марк выныривает из толпы, из-за очередной табачной палатки, замедляет на поворотах шаг (может, специально не дает себя потерять?) Когда он снова пропадает среди грязно-пыльных фур на огромной парковке, Донхек почти паникует, мечется среди рядов машин, вытягивая шею, выглядывая, высматривая. - пасешь? Донхек вздрогнул, чуть не вскрикнул и разочарованно-виновато уставился на завязанные в узел шнурки чужой толстовки. У Марка и вены в таких узлах — вздымаются под кожей на тыльной стороне ладоней, дальше бегут по рукам к локтям и выше наверняка тоже, по плечам, под ребрами, все собираются у сердца. Донхек видит только те, что на запястьях, рядом с косточкой, и на шее одну, у самого воротника — как следует приглядывается, даже дыхание задерживает специально и видит, как она ритмично вздрагивает. Марку, наверное, становится неудобно под этим невольно-пристальным взглядом, он натягивает на голову капюшон, заправив его за одно ухо. За это ухо он по утрам закладывает сигарету, когда заливает кипятком растворимый кофе, чтобы потом с горячей чашкой и в одной хлопковой футболке курить на балконе, щурясь со сна и потихоньку приходя в себя. - а пойдем ко мне? - попытался сгладить неловкую паузу, предполагая в ответ только усмешку, но судорожно втянул носом воздух, когда Марк утвердительно пожал плечами. Донхек перекатывается с пяток на носки, исподлобья следит за осматривающимся Марком. Тот всем видом показывает, что каждый день бывает в двухэтажных домах знаменитых семейств, и небрежно трогает руками все, что попадается. - тебе следует сказать что-то вроде «располагайся» или «наденешь тапочки?» Донхек поит Марка черным чаем, достает из шкафов печенье и шоколад и чувствует себя невероятно глупо. Болтает о всякой ерунде и старается не смотреть в чужие глаза. Неловкая и скомканная экскурсия Марка не очень-то впечатлила, и Донхек плюнул на все правила гостеприимства и угрюмо потопал по лестнице к себе. Зайдя в комнату, он приник к двери и стал вслушиваться в чужие шаги. Поднимаясь следом, Марк приостанавливается, рассматривая развешенные семейные фотографии, бормочет что-то себе под нос (из-за двери не слышно совсем), и вдруг затихли и шаги, и бурчание. Донхек посчитал про себя до пяти и выглянул в коридор — никого. Марк замер в гостиной, прямо посреди комнаты, серый свет пасмурного дня освещает его худой силуэт и поблескивает на крышке огромного белого рояля — коллекционный экземпляр, семейная ценность. У Марка, кажется, даже дыхание перехватило. Он провел двумя пальцами по гладкой лакированной поверхности. Донхек не отрываясь следит за тем, как загорелись чужие глаза, как все марково тело потянулось вперед, к инструменту. Но он вдруг осекся, глянул быстро на Донхека и поджал губы, бросив сухое: - какая роскошь. Он уселся на донхекову кровать и принялся листать исписанные вдоль и поперек тетрадки. Задавал какие-то вопросы, рассматривал строение пищеварительного тракта, но Донхек уловил внезапную отчужденность, почти равнодушие. Жалкие попытки стать ближе, узнать больше. Складывается впечатление, что о Донхеке Марк знает уже очень и очень много. Донхек в общем-то и сам открывается, рассчитывая на аналогичный ответ, только встречает пока одно молчание. А легкие медленно наполняются дымом. 12 Джемин входит в комнату, как в свою, и усаживается в кресло, закинув ногу на ногу. Еще с порога заметно, что квартира обставлена изящно и со вкусом. Минимализм в декоре и светлые тона. Сквозь не закрытые до конца серые занавески проникает плотный свет пасмурного утра. На низкой постели в ворохе одеяла лежит девушка. Ее темные волосы разметались по подушке, узкая спина неприкрыта, Джемин видит часть ее небольшой груди. Джемин так жадно рассматривает ее фигуру, ее надутые во сне губы, очертания ног под простыней, что она, наверное, именно от этого взгляда так неожиданно просыпается. И Джемин продолжает с бессовестной, хамоватой улыбкой наблюдать за ее неловкой попыткой прикрыться, провожает взглядом до самой ванной. Послышалось журчание воды. Джемин перевел взгляд на все это время стоявшего в дверном проеме Доена. В одном белье он кажется еще более тощим и длинным, чем обычно, но Джемин обращает внимание не на худобу — к ней он привык, в нее он влюбился, как в тысячи других составляющих Доена. Его взор цепляется за полоски-царапины от ногтей на груди, на плечах, темные пятнышки рядом с ключицами. Все это должно заставить его полыхать от ревности, но почему-то не вызывает ничего, кроме одного-единственного вопроса. - неужели ты счастлив? Может, и не следовало бы говорить это вслух, может, не следовало бы вообще приходить сюда (и выслеживать в коридорах, и дежурить под окнами тоже — не следовало бы). Но Джемин обо всех этих «бы» не думает, особенно тогда, когда уже пришел и смотрит так, что у Доена не находится сразу слов, чтобы отвечать. Джемин и сам понимает, что на такой вопрос никто во всем мире не ответит одним только «да» или «нет». Кто ответит — солгал. Но он дает возможность хотя бы поразмыслить и молча отходит к окну, чтобы взглянуть вниз — интересно, Доен хоть раз выглядывал также, видел одинокую фигуру на тротуаре, беспрестанно дымящую и почти осязаемо дрожащую от сквозного ветра? Что он думал? Чертыхался сквозь зубы и с улыбкой возвращался на диван к любимой? На подоконнике за шторой стоит стакан с засохшим цветком, сорванным с клумбы у подъезда. Джемин безжалостно сминает его ладонью, и сухие крошки рассыпаются по подоконнику. Девушка выходит из ванной в домашней футболке на голое тело и, смущенно улыбаясь, приглашает гостя выпить утренний кофе. Доен, так и не сказавший Джемину ни слова, представляет его старым приятелем и усаживается за стол, даже не одеваясь, как будто боясь оставить их двоих наедине хоть на минуту. Джемин посматривает на него искоса и охотно поддерживает легкий и бессмысленный разговор о погоде, о ценах на сливки и о недавно завершившемся ремонте. - знаешь, Доен, кажется, про тебя совсем не говорил. - надо же, как странно! - Джемин бросил на Доена притворно-осуждающий взгляд. - ведь мы были довольно близки. - вот как! работали вместе? - да, что-то в этом роде.. Доен натянуто улыбнулся и снова уткнулся в свою чашку, напряженно следя за направлением беседы. - нам часто приходилось проводить вместе много времени. и дни, и ночи — ну, вы понимаете, узнали друг друга от и до. Девушка с улыбкой кивнула. - горы бумаг, документы, печати, командировки.. еще и начальство железное, ни минуты свободного времени, - Джемин сам еще не понял, зачем плетет эту историю, но остановиться уже не может и, видя в чужих глазах живой интерес, продолжает сочинять на ходу. - сами понимаете, в нашем возрасте такие нагрузки, такой стресс и при том совершенно никакой личной жизни — это же почти катастрофа! мозги вскипают.. - он глянул на Доена, который выпрямился и во все глаза смотрел на Джемина, ожидая, что тот вот-вот выкинет что-то непоправимое. - да и гормоны к тому же.. Есть в этой истории и доля истины — они знают привычки и вкусы друг друга, угадывают мысли с полуслова. Одной улыбки достаточно, чтобы Доен понял, к чему привел Джемин свои разглагольствования, и у него внутри сердце загремело, даже защекотало в кончиках пальцев. Неужели осмелится, неужели сделает? Доен знает Джемина даже слишком хорошо. Конечно, сделает. Что значит «осмелится»? Разве тут нужна смелость? Только наглость и бесконечное безрассудство — этого у Джемина навалом. Джемин через стол наклоняется к Доену и притягивает к себе за шею, чтобы поцеловать прямо на глазах у обалдевшей девушки. Поцеловать мокро, глубоко, со смачным причмокиванием — красиво, постарался. Доен смотрит на Джемина почти с восторгом, сорвано выдыхая в его губы, а тот залпом осушил оставшийся в кружке кофе и, благодарно кивнув хозяйке, удалился из погрузившейся в недоуменное молчание квартиры. 13 Когда Минхен пишет, он чувствует все и сразу. Шепчет себе под нос одну и ту же строчку десятки раз, меняет местами слова, стирает о струны подушечки пальцев снова и снова. Многоэтажка в темноте — огромное бесформенное чудовище с тысячей глаз, и глубокой ночью только один из них моргает — это Минхен вымеряет шагами квадратик крохотной кухоньки его однушки, прокуренным тенором (вполголоса, чтобы не разбудить сопящего братишку за стенкой) повторяет припев, доводит до идеала, хоть до этого идеала ему далеко — не музыкант, а так, поэт-самоучка. Иногда его голос вдруг срывается на полуслове, на полустрочке, как рваная струна, и, остановившись посреди комнаты, он плачет. Тихо, без всхлипов и соплей, но с нарывающей, отчаянной болью. Два глотка виски и забыться сном до рассвета — так и лечится. А утром просыпается спокойный, стойкий Марк, и никто не вспоминает (никто даже не знает) о Минхене. Но в этот раз все не так. Он запихивает в раковину дотлевающую сигарету и спускается на улицу — чудовище засыпает. Втаптывает в тротуары осевшую пыль и шатается по улицам. В подслеповатых глазах расплываются фонарные огни, а следом уныло плетется собака, такая же заблудшая и неприкаянная. Он остановился у знакомого подъезда, посмотрел на знакомый балкон. При мыслях о Сычене стало очень гадко (а казалось, куда еще), и он почти побежал прочь, как будто от проблем можно так легко взять и убежать под покровом ночи. Домой не хочется. Минхен усмехнулся — разве есть место, куда хочется? Луна испытующе смотрит из-за облаков своими серыми кратерами и подсказывает ответ: есть. Но по ночам туда не пускают. 14 Чаще всего детские дома отличаются от красивой картинки со счастливо улыбающимися мальчишками и девчонками на рекламных баннерах или официальных сайтах. Даже покрытое разноцветной плиткой здание с ухоженной территорией и спортивным уголком внутри — мрачное, угрюмое, насквозь пропахшее тушеной капустой и известкой. Ренджун, наверное, никогда не перестанет поражаться тому, как в этих гнетущих, сковывающих стенах Джено улыбается ярче самого солнца. Почему его не поглотило уныние и серость одинаковых комнат и потрепанных библиотечных книг? Джено встречает Ренджуна яркой улыбкой, провожает яркой улыбкой, светит, светит без конца этой яркой улыбкой, и Ренджун сгорает от ее яркости. А еще от того, что Джено для всех одинаковый — для ребят помладше, для учительницы по истории, для сверстников — и для Ренджуна. Его улыбка — всем. Ренджун никогда никому не говорил, да и не скажет, но эту улыбку он хочет только себе. И всего Джено тоже — только себе. Такое вот глупое-глупое, детское желание, которое Ренджун загадывал бы в звездопад, если бы верил в эти выдумки. - вот, нашел для тебя, - Джено вытащил из-под аккуратно заправленной кровати небольшую стопку из трех-четырех книг с родными Ренджуну надписями и уселся рядом на ковер. Темные ямочки на его голых коленях покрыты пылью с футбольного поля. Ренджун рассматривает развешанные на стене у кровати плакаты (как делает это каждый раз, когда приходит, как будто совершает какой-то одному ему ясный ритуал), пробегается взглядом по корешкам учебников на полке, по сброшенным в угол вещам соседа и наконец пролистывает пару страниц одной из принесенных книг. - очень хорошо, что ты пришел сегодня. я тебя ждал. - правда? - ну да. наши идут в кино, а я отказался — фильм дурацкий. может, ты прогуляешься со мной к морю? Начало мая — самое подходящее время, чтобы смотреть на море. Песок у кромки берегов еще не загажен, а морские птицы не обращают на людей никакого внимания и свободно расхаживают у самой воды. Джено сбросил кроссовки и полез зачем-то на камни, наверняка царапая босые пятки об острые выступы. Он сосредоточенно закусил губу, чуть нахмурился — выглядит как человек, знающий, что делает. Что он там искал, Ренджун понял, когда, неизменно ярко улыбаясь, Джено притащил большого коричневого краба с блестящей на солнце спиной. Он зарыл его в песок и стал наблюдать, как тот, шевеля гладкими клешнями, выкарабкивается наружу. - а на каком языке ты думаешь? - Джено прищурил один глаз, продолжая издеваться над крабом. - ты уже спрашивал. Джено поднял голову, как бы припоминая, потом улыбнулся, пожал плечами и опять занялся крабом. Ренджун закурил. Так сильно захотелось Джено поцеловать, что аж в животе закололо. Плотные облака с самого утра ползут по небу, как бесконечный товарный поезд, поэтому не видно, как солнце закатилось в воду. Пока воздух вокруг постепенно темнел, Джено рассказывал одну из тех веселых историй, в которые часто вляпываются его друзья, и Ренджун слушал с неприятно скребущей завистью — у него не бывает таких историй. Не бывает и друзей. Его юность пахнет кокаиновыми парами и вечным страхом. Джено ткнул пальцем Ренджуна в щеку. - ты слушаешь вообще? - конечно. рассказывай — мне интересно, правда. Но Джено не стал говорить дальше. Он вытащил сигарету из ренджуновых пальцев и зарыл в песок под камнем. Потом забросил краба далеко в море и побежал к кинотеатру, чтобы вернуться в детдом вместе со своими. Так и попрощался. 15

ludovico einaudi – nuvole bianche

Марк ломался, как старшеклассница, но Донхек все-таки усадил его на мягкий стул перед роялем. Он долго рассматривал блестящие клавиши, проводил по ним тонкими пальцами, все никак не решаясь, а когда, наконец, заиграл, Донхек так и замер на вдохе. Это была та мелодия, которая наполняла машину в их самую первую встречу. Спокойная в начале и набирающая темп к середине, она так подходила самому Марку в эти минуты. Он все уверенней перебирал пальцами, подаваясь грудью вперед, на его лице замерло трепетное одухотворение, исходящая изнутри хрупкая, но твердеющая с каждой секундой сила. Придя еще днем, они так и не включили свет, хотя за окном уже потемнело, и на марковых скулах лежат тени, набухшие узелки вен под кожей ладоней бегают от движений пальцев и сухожилий. Кажется, не только Донхек, но и весь дом завороженно притих. Закончив, Марк глубоко вздохнул и опустил руки на колени. Тишина восторгалась. Вдруг комнату осветили фары подъехавшего автомобиля. Послышался стук каблуков по ступенькам крыльца, звук повернувшегося в двери ключа. Донхек подскочил, схватил Марка за локоть и потащил куда-то вглубь коридора, бормоча под нос черт, черт, черт, черт.. Они забежали в небольшую комнатку. Донхек затолкал Марка подальше в куртки (комнатка оказалась гардеробной) и сам зачем-то прижался к нему. - я должен быть на курсах по итальянскому прямо сейчас. - хулиган! Они прыснули и тут же зашикали друг на друга, когда в коридоре послышались голоса, а не закрытая до конца дверь загорелась по контуру включенным снаружи светом. Шаги несколько раз приближались, кто-то проходил мимо, голос раздавался прямо у двери, но никто не зашел внутрь. Донхек посмотрел в темноте на Марка. В его широко раскрытых глазах блестит отражение света, который лежит полосками на лице и на шее. Все остальное Донхек не видит — может только чувствовать. Он смотрит, смотрит, ждет ответного взгляда. Медленно, стараясь не шуршать рукавом о куртку на вешалке, поднимает руку и кладет на чужую грудь — прямо в его горячую ладонь бьется марково сердце, почти выпрыгивает из-под ребер, колотится. - как бешеное, - шепчет еле слышно. - точно. Они зачем-то еще долго смотрят друг на друга: Марк на Донхека, а Донхек на то, как отражается на сетчатке свет из коридора. Потом снаружи выключается свет, и Марк, притянув Донхека за бока, целует прямо в губы, не промахнувшись, сразу закусывает зубами верхнюю, а рукой обхватывает горячую донхекову шею, корябая ее ногтями за ухом. И где-то в голове у Донхека не сняли иглу с пластинки — все еще слышится nuvole bianche в марковом исполнении. 16 Джемин лениво наматывает на палец ниточку, торчащую из манжета бледно-сиреневого велюрового свитера, и то и дело демонстративно вздыхает, всем вокруг давая понять, что ему плевать на происходящее. Собрание университетского актива перестает быть столь невыносимо скучным, когда Джемин замечает Доена, поднявшегося со своего места и с телефоном у уха бочком двинувшегося к выходу из актового зала. Джемин кинул тетрадку в рюкзак и — за ним. - ..ведь мы договорились месяц назад.. конечно, я помню.. поговори с ним еще раз.. - Доен шагает по коридору к мужской уборной, и каблуки его оксфордов стучат по плитке. Джемин скользнул за ним и прикрыл дверь. Он смотрит на чужие запястья, которые выглядывают из-под рукавов рубашки, потом обводит взглядом плотно обтянутые пиджаком плечи — Доен хоть и тощий, но его плечи крупные, покатые, особенно, когда он сгибает руки, как сейчас. - ..уже слишком поздно сдавать билеты, тебе нужно что-то придумать. Доен замолчал — внимательно слушает голос в трубке, а Джемин сам себе ехидно улыбается. Бывают поступки, которые совершаются без напряженного обдумывания, без сопоставления «за» и «против» — импульсивные. Говорят, они свойственны молодости. Как бы там ни было, Джемин не шевельнул ни одной извилиной, когда мягким настойчивым касанием повернул Доена к себе лицом и легко подтолкнул к подоконнику. Женский голос раздается из динамиков отчетливо, Джемин разбирает каждое слово, но не слушает — медленно поглаживает чужую промежность, ощутимо надавливает, изо всех сил старается не фыркнуть насмешливо, потому что выражение лица Доена кажется ему довольно забавным. «А обратный рейс ты тоже забронировал?» - да.. - после паузы все-таки выдыхает Доен своей подруге, но Джемин проецирует на себя и опускается на колени. Хотя он и не собирался спрашивать разрешения вообще-то. На то, чтобы сквозь ткань белья обхватить ртом головку, царапать ногтями живот, слегка прикусить кожицу и потом, подняв невинные овечьи глаза, зубами стянуть боксеры с бедер. - если тебе не сложно.. давай.. - втянул носом воздух, проглотил слюну. -..чуть позже поговорим. Джемину самому невтерпеж — он двигает головой, помогает рукой, от усердия и спешки захлебывается, но не останавливается. Сам получает неповторимое удовольствие от процесса и напрягает мышцы паха, чтобы не спустить в штаны. Доен дышит через раз, хлюпает слюна, звенит пряжка расстегнутого ремня. Вдруг Доен замер, сжал челюсти, резко подался вперед всем телом, его затрясло. Он очень тихо протянул что-то невнятное. Джемин сплюнул сперму в унитаз и, довольный, глянул на Доена. - шустро ты. Он хотел сказать еще что-нибудь насмешливое и колкое, но поджал губы — Доен сбито дышит, упершись руками в подоконник за спиной, и смотрит сверху вниз на Джемина. Его взгляд такой, будто он сам от себя не ожидал, щеки раскраснелись, приоткрытые губы влажно блестят. Джемин поднялся с колен и уселся на опущенную крышку унитаза. Повисла такая тишина, как в трубке телефона, у которого обрезали провод. Минута, две, три, одиннадцать.. - сказал ей, что ты нездоров. наплел про психическое расстройство. - поверила? - она не идиотка. Джемин кивнул, опять пытаясь оторвать нитку, торчащую из манжета. Доен застегнул ремень, снова прислонился к подоконнику. Надо что-то сказать. Оба молчат. Молчат, молчат, уже уши закладывает, а они все молчат. - не нужно было, - наконец-то. - говорить, что я больной? - целовать, Джемин. и сейчас тоже — не нужно было. Джемин стиснул зубы то ли от злости, то ли от отчаяния, то ли от всего сразу. - так оттолкнул бы меня. отмахнулся, отплевался, ударил бы. что из этого ты сделал? - влюбился, - Доен говорит очень тихо, слова отражаются от холодных стен. - давно, с самого начала. и если бы у меня тогда спросили — прямо как ты сейчас — я бы выбрал что угодно, кроме этого. Отвратительная привычка — оставлять кофе недопитым, рассказ недописанным, разговор незаконченным. Доен привычкам не изменяет.