FROSTPUNK

      Из письма безымянной матери:       Мы выжили. Это — наше величайшее достижение и величайшее проклятие. Нас не убил холод, но убьют презрение и ненависть друг к другу.       Но мы выжили, и живы по сей день. Там, где царит ужас и страх, буйно цветет надежда.       Ты выживешь. Ты — дитя, рожденное в любви. Ты ознаменуешь новую веху, с тобой родится вера в иную жизнь...

***

      — Не плачь, милая. Я же с тобой.       «Мне больно, потому что ты со мной», — отчаянно подумала Гвеннид, но прикусила губу и смолчала. Больше всего Эредин любил её наказывать за неосторожные слова. Как-то раз он даже пообещал, что зашьет нитками её рот, если девушка не научится уважительному обращению. Но она-то знала, что Канцлер безумно любит свою игрушку и никогда не навредит ей серьезно. А вот выпороть, а потом поиметь каким-нибудь изощренным образом — это пожалуйста. Но с опытом Гвеннид становилась только выносливей, и потерпеть немного боли и унижения ради того, чтобы быть с Эредином — не такой уже и подвиг для неё.       Стоя на коленях на блестящем зеркальном паркете и уперев в него ладони, Гвеннид смотрела на свое искаженное отражение в нем. Её силуэт был почти неподвижным, только слегка покачивались груди и длинные тяжелые серьги в ушах. А вот темная фигура Эредина неустанно двигалась над ней, сначала быстро, неистово; теперь — мягко и размеренно. Всё болезненное — позади. Её кожа всё еще горела после ударов, но слезы почти высохли на бледных щеках. Руки Эредина, ласкающие обнаженную спину Гвеннид, оказывали удивительный эффект. Для девушки это было успокоением и наградой — тем проявлением любви, которого так жаждало молодое сердце. После порки и первых глубоких, болезненных толчков, он стал входить в неё осторожней, выверяя каждое движение; целовал её плечи; трепетно прижимал к себе. Любил. А большего ей и не нужно.       Единственное, что расстраивало девушку — это невозможность видеть лицо любимого. Эредин был до безумия красив, и созерцать, как темнеют от удовольствия его яркие, зеленые глаза, для Гвеннид представляло особенное наслаждение. Но господину нравилось брать её сзади, поставив на колени и наклонив лицом вниз, а, значит, девушка не могла с ним спорить. Ещё давным давно ей пришлось уяснить, что роль любовницы Эредина Бреакк Гласа требует безоговорочной смиренности, когда вопрос касается сексуальных предпочтений.       Но теперь она не любовница, не подстилка Канцлера, как её любили называть нищие шлюхи. С недавних пор она гордо носит его фамилию... Теперь она Гвеннид Бреакк Глас и, зная, что он не мог видеть её лицо в тот момент, девушка самодовольно ухмыльнулась своему отражению. Её труды, её терпение не были напрасными.       — Умница, — хвалил он её, жарко шепча на ухо. — Моя хорошая, моя сладкая девочка...       — Твоя, — повторяла Гвеннид тихо, а потом и вовсе беззвучно, когда голос пропал под воздействием разрушающего удовольствия, неизбежно накрывшего с головой.       Чуть позже господин искусно закончил игру, изливаясь прямо в лоно Гвеннид. Им нечего опасаться, она регулярно принимает необходимый гормональный препарат, и Первый закон Шаэрраведда ими не будет нарушен...       Позже они долго лежали в постели. Молчали. Гвеннид нравилось прислоняться к высоким пуховым подушкам, чтобы Эредин мог прилечь ей на грудь и, возможно, уснуть в её объятиях. Пока сон не одолел их, девушка нежно перебирала в ладони волосы господина — длинные и темные, так похожие на её собственные... Иногда Гвеннид заплетала ему косы, потом распускала их, наслаждаясь шелковистостью черных прядей. В это время Канцлер думал о чем-то своем, но о чем именно, девушка знать не могла. Однажды она попросила его поделиться с ней своими тревогами, но Эредин сказал, что не хочет загружать лишним её прелестную головку. Гвеннид не стала спорить, но затаила обиду на возлюбленного. Ведь она — его избранница! Самая верная и близкая душа в этом мертвом мире... С кем же еще он может поговорить о насущном и о наболевшем?       И тогда Гвеннид постигло горькое осознание того, что она врет сама себе. Был еще проклятый Навигатор, который легко отнимал у неё Эредина, стоило ему появиться в городе. К счастью, это случалось не часто. Карантир Ар-Фейниэль, единственный эльф, сохранивший магические способности, был по своей натуре одиночкой. Он успешно пользовался своей устойчивостью к сверхнизким температурам и предпочитал бороздить заснеженный мир в поисках какой-то ерунды, вместо того, чтобы отсиживаться в городе. Карантира боготворили и бедняки, и правящая верхушка, и сам Канцлер поддавался его очарованию. Пока этот юнец не появился здесь, в Шаэрраведде, все были уверены, что Белый Хлад поглотил магию в их мире, разрушил магические потоки, навеки опустошил её источники. Но феномен Навигатора доказывал обратное, и в умах выживших зародилась догадка: что, если Карантир — тот самый Спаситель из древнего пророчества Итлины, содержание и суть которого уже давно никто не помнил?       Сам чародей, конечно, был невероятно полезным для единственного поселения выживших, однако до сих пор не подтвердил и не опроверг гипотезу о Спасителе. Мир лежал, погребенный под снегом, и метель свирепствовала на мертвых просторах... Но Шаэрраведд — последний оплот жизни — все еще стоял в белой пустыне; терпел осаду ледяных бурь благодаря мощному угольному реактору, что денно и нощно ревел, словно большой разъяренный зверь, уберегая поселенцев от холодной смерти. Здесь обитала жизнь по соседству с отчаянием и безысходностью, однако с появлением Ар-Фейниэля здесь поселилась и надежда.       Но лично для Гвеннид «надежда» была лишь красивым, но совершенно бессмысленным словом. И дешевые фокусы Навигатора не могли вернуть ей былую воодушевляющую суть. И самое дивное — девушке эта надежда и не нужна была. Ей был необходим только Эредин, и свое величайшее желание Гвеннид прижимала ночами к сердцу. Зачем девушке желать воскрешения старого мира, если она в этом чувствует себя прекрасно? Ничего, кроме тревоги за собственное место, в будущем у неё не будет.       Карантир не возвращался в Шаэрраведд уже несколько недель, и с каждым днем Канцлер становился мрачнее и мрачнее. Между двумя эльфами существовала странная связь, которую Гвеннид, при всем желании, не могла игнорировать. В присутствии Навигатора её господин менялся на глазах: тонкие, красивые губы Эредина трогала необыкновенная улыбка, а во взгляде искрился юношеский задор. И Карантир прекрасно это видел; позволял Канцлеру увлечься им, его способностями, его харизмой... Они могли запираться в кабинете Эредина и часами что-то воодушевленно обсуждать, страстно спорить, а потом смеяться над шуткой, которую не поведают никогда и никому.       Гвеннид ревновала. Ей тяжело было делиться объектом своего обожания еще с кем-то. И не смотря на то, что она была супругой Эредина, а Карантир — всего лишь близким другом, девушке всё время приходилось бороться за внимание возлюбленного. Методом экстремального секса она достигала некоторого успеха, но эффект не длился долго.       Как бы она хотела проникнуть в сознание господина, разгадать тайны, в которые Эредин упорно не хотел её посвящать... Говорят, все эльфы когда-то умели общаться ментально; сейчас бы ей пригодилась такая проницательность. Но Гвеннид, как и прочие выжившие Aen Seidhe, не имела такой способности. Вероятно, правящая элита Шаэрраведа, эльфы Aen Elle — чистые кровью, не испорченные примитивными людскими генами — ещё пользовались этими трюками. А вот для Гвеннид чужое сознание оставалось непокоримой загадкой.       Но в ту волшебную ночь случилось именно то, чего опасалась молодая жена Канцлера — в Шаэрраведд вернулся Ар-Фейниэль. Они тут же об этом узнали, потому что Навигатор, пользуясь исключительным расположением Эредина, явился прямо к ним в спальню.       Эредин почти уже спал, но сразу же встрепенулся, сел на кровати, когда увидел, кто посмел потревожить его покой.       — Доброй ночи, — произнес Навигатор, убирая от лица жуткую маску в виде зубастого черепа.       Даже в подборе экипировки Карантир любил выделяться. Маска должна была защищать его глаза от снега, но чародей, кажется, использовал её как маскарадный реквизит. Неужели нельзя было просто надеть обыкновенные вакуумные очки, а нижнюю половину лица спрятать под плотным шарфом? Нет же, Карантиру нужно быть особенным во всем!       — Здравствуй, — взволновано ответил Эредин, наспех набросил на плечи халат и поспешил встать с кровати, чтобы радушно по-братски обнять Навигатора.       Гвеннид не поприветствовала гостя. Она всё еще лежала в постели полностью обнаженная, и прежде, чем девушка набросила на себя покрывало, они обменялись равнодушными, колкими взглядами. Гвеннид и Карантир настолько тесно сосуществовали рядом с Эредином, что эльфка давно перестала смущаться чародея. И как они до сих пор не спят втроем? Влияние этого юнца на правителя было настолько явным, что девушка не удивилась бы, если бы Навигатор однажды переселился прямо к ним в спальню.       — Мы можем выйти поговорить? — спросил Карантир, обращаясь к Эредину.       Тот кивнул головой, затем бросил Гвеннид «Я скоро вернусь» и скрылся вместе с гостем в соседней комнате.       Эльфка чуть не вскипела от злости. Ни стыда, ни совести! О, как же достал её этот Навигатор! И прозвище у него дурацкое, и улыбка противная, и синие глаза совершенно бесстыжие. Гвеннид просто ненавидела его до кончиков растрепанных длинных волос!       Выждав несколько секунд, Гвеннид отбросила в сторону покрывало и на носочках подкралась к тяжелой двери, прислонилась ухом. Ни черта не слышно! О да, верхний ярус Шаэрраведда был построен из лучших звукоизоляционных материалов, чтобы гул реактора не мешал канцлеру отдыхать. И Гвеннид, конечно, любила спать в тишине, но сегодня она впервые расстроилась оттого, что двери в покоях Эредина слишком толстые. Некоторое время она силилась расслышать хоть что-то среди невнятного, искаженного бормотания, но вскоре осознала тщетность своей затеи и отошла от двери.       В спальне канцлера имелось даже окно на улицу. В Шаэрраведе это считалось невиданной роскошью, потому что на обогрев комнаты с окном требовалось больше тепла. Но канцлер на то и канцлер, чтобы жить не так, как другие. И Гвеннид бесцельно подошла к черному окну, приложила руку к внутреннему стеклу. По ту сторону окна, за толщей нескольких промежуточных стекол, сыпал снег, завывал ветер. Стихия словно почувствовала манящее тепло девичьей ладони, жадно устремилась к стеклу, заревела пуще прежнего, неистово забилась в него, желая раскрошить на осколки, желая сомкнуть ледяную пасть вокруг горячей, живой плоти.       Гвеннид испуганно отняла руку. Её почему-то охватило очень тревожное, очень неприятное ощущение. Она не понимала его природу, но кое-что явственно чувствовала нутром.       В их жизни грядут перемены.