A Safe Port in a Storm

Дориан моргнул раз, два, лениво потянулся, прежде чем выпрямиться, его сердце застучало в горле, когда воспоминания о прошлой ночи нахлынули на него. Он неловко сел, обводя палатку затуманенным взглядом, и отчаянно потёр глаза, чтобы прогнать сон и туман. Всё, чего он хотел, это сказать Каллену, как сильно он его любит, но не менее он хотел избавиться от вкуса во рту, утреннего дыхания и всего остального, но, когда он стряхнул остатки сна, Каллена нигде не было видно. Он был в палатке совершенно один, уязвимый и с ноющей болью — особенно в сердце. Он вздрогнул и подтянул колени к груди, его сердце замерло, пока он не почувствовал тошноту. Глупо, конечно, с его стороны, он знал, что они с Калленом… что ж, это было только на один раз, флирт на одну ночь, проведённую в бурю, но всё же он почувствовал знакомый, окатывающий с ног до головы, румянец стыда, обиды и гнева. Сколько раз он просыпался по утрам со вкусом мужчины, задержавшимся на языке, с синяками в форме пальцев на бёдрах, его тело на простынях, но без тёплых, нежных объятий, в которых можно было бы свернуться. Только его собственная компания и стыд от мысли, что позволил себе думать иначе. Дориан сбросил одеяло, выпутываясь и осыпая себя грязными проклятиями, и выскочил из постели, всё ещё пахнущей сексом, мускусным и дразнящим, и его член, очевидно, воспринял это как поощрение, неловко твердея между ног. Предательское тело. Кувшин с водой, который он оставил в углу прошлой ночью, был покрыт льдом, и он проклял Юг, и снег, и каждого проклятого южанина, стискивая зубы, и налил немного в руку, чтобы плеснуть на лицо, а после макнул тряпку в ледяную воду, делая ощущения ещё хуже, пока он торопливо протирал своё тело. Он чувствовал новый всплеск гнева с каждой отметиной, которую находил на своей коже — доказательство страсти Каллена прошлой ночью, когда он так хотел, чтобы тот оставил клеймо своих зубов на нём. Он дрожал, проводя пальцами по каждой из них, сжав челюсти и пытаясь забыть благоговейный взгляд Каллена, когда его рот исследовал тело Дориана. Он быстро оделся и завернулся в плащ, прежде чем выйти из палатки — это оказалось труднее, чем он предполагал, потому что снег лежал снаружи. Удивительно, что Каллен не разбудил его, когда вылезал. Шторм действительно прошёл, небо было облачным вдали, но холодное солнце светило на них. Вокруг царил странный приглушённый хаос, солдаты и гражданские пытались пробраться между наполовину погребёнными под снегом палатками, изо всех сил борясь с огромной глубиной некоторых сугробов. Он почувствовал, как его желудок сжался от ужаса, когда он увидел палатки, рухнувшие под тяжестью снега, упавшего на них, у него не было достаточно опыта в столкновениях с бурями, это правда, но он был достаточно умён, чтобы понять, что ночью, вероятно, были случаи смертельного исхода. И Каллен хотел быть одним из них. Дориан стиснул зубы и оглядел толпу, убеждая себя, что он, конечно же, не ищет Каллена, но всё же направился прямо к нему, когда заметил красноречивую меховую накидку на фоне белого света и небольшую толпу разведчиков и солдат, пытающихся всячески привлечь его внимание и получить инструкции. Он жестами показал что-то нескольким разведчикам, и выражение его лица было угрюмым и мрачным. Дориан колебался, неуверенность тянулась за ним по пятам, но, когда толпа вокруг него рассеялась, это было похоже на подношение от самого Создателя, он подошёл сзади и схватил его за руку, удивляя Каллена, когда тот собрался уходить, видимо, не заметив его. И… чёрт, он не думал настолько далеко вперёд, он понятия не имел, что хотел сказать этому проклятому дураку, только то, что он был рассержен, ему было больно и он был невероятно оскорблён, только не знал, как вести этот разговор, не устраивая сцен. — Каллен, — позвал он. Дориан был зол и пристыжен, чувствуя себя глупо из-за того, что так зациклился на их дурацкой ночи. Проглотив худшее из своих эмоциональных потрясений, Дориан заставил себя говорить. — У тебя есть минутка? Ладонь на его руке вытащила Каллена из его угрюмого самобичевания, и он поднял голову, чтобы взглянуть в пару тёмно-серых глаз, которые совсем недавно, насколько он помнит, красиво расширялись от удивления и отчаяния на грани оргазма. Но в это утро лицо Дориана не было весёлым, его глаза были холодны, словно сталь, и Каллен обнаружил, что его пугает выражение его лица. Голова моментально заболела. Солнце отражалось от густых сугробов свежевыпавшего снега, сверкающих и ослепительно белых, и рука, которую он то и дело подносил к глазам, не могла защитить их от неумолимого яркого света, окружившего со всех сторон. Небо было почти оскорбительно ясным, грозовые тучи со вчерашней ночи остались лишь смутным воспоминанием, если не считать линии на горизонте, а ноги уже жгло от утренней ходьбы по сугробам глубиной до бедра. Хотя были и другие причины боли в его бёдрах… Он оборвал эту мысль так же быстро, как она всплыла. Пот, покрывающий его тело, остыл, но работы предстояло ещё много. Некоторые палатки были наполовину скрыты под снегом, из них выползали люди дрожащие и сбитые с толку. У них не хватало еды для этого вынужденного похода, и были те, кто не смог бы прожить ещё одну ночь без пропитания. Были и те, кто не выжил прошлой ночью, как он и опасался, и с каждым разведчиком, приближающимся к нему с мрачным выражением на лице, он чувствовал, как душа всё больше и больше раскалывалась, наполняя сердце чувством вины, боли и гнева. Поэтому просьба, как бы вежливо она ни была сформулирована, пронзила его сердце, словно обвинение. — На самом деле, не думаю, — ответил он, на мгновение устыдившись того, насколько хриплым был его голос. Был ли он таким из-за горя или это последствия истощения после ночи, полной гедонистического удовольствия? Он почувствовал жар, обжигающий уши — предвестник неизбежного румянца на щеках. — Слишком многие погибли, пока я… отвлёкся на минутку. Слова были жестоки, и он понял это, как только они покинули его уста; Дориан побледнел, будто он влепил ему пощёчину, глаза широко открылись и забегали, избегая его взгляда. Чёрт побери. Каллен вздохнул и ущипнул себя за переносицу. — Дориан, — начал он, пытаясь подобрать слова, чтобы извиниться, но Дориан сердито сжал челюсти, и слова «не надо» с шипением вырвались между сомкнутых зубов. Проглотив чувство вины и — болезненное, царапающее чувство, от которого можно отмахнуться в лучшие времена, — Дориан обратил своё внимание на жителей Убежища, на солдат Инквизиции. Они двигались почти бесцельно, ошеломлённые и измученные ещё большей трагедией, больше похожие на раненых животных, ковыляющих к относительной безопасности, чем на людей, у которых несколько дней назад были дом и цель. Что бы изменилось, если бы он не схватил Каллена и не затащил его в тёплую палатку? Что бы произошло, если бы он позволил ему бродить в снегах и во льдах, отчаянным, безумным и обмороженным? Каллен погиб бы. Это всё, что изменилось бы. В таком состоянии он не смог бы никого спасти. Но резкость слов пронзила его, потому что всё, что слышал Дориан — это были слова о том, что это его вина. Если бы ты не вцепился в меня. Если бы ты не прикоснулся ко мне. Если бы ты не поцеловал меня. Стыд был невероятно силён, но чувство было ещё сильнее. Но над всем этим возвышался гнев и разочарование от того, насколько самоубийственно решительным казался Каллен, неся бремя потерь и смертей на своих плечах и в сердце. — Ты глупец, — огрызнулся Дориан, слишком обиженный и расстроенный, чтобы даже попытаться говорить тише. — Ты бы умер прошлой ночью, если бы продолжил поиски — ты этого хочешь? Что бы хорошего это сделало для тех, кто жив или мёртв? — Дориан покраснел ещё сильнее, почувствовав на себе любопытный взгляд, и предостерегающе сжал руку Каллена. — Найди для меня время, Каллен. Каллен сталкивался с демонами, деспотами и существами, которые считали себя богами, но по какой-то причине гнев на лице Дориана был совершенно новым уровнем беспокойства. Он долго молчал, изучая его серые глаза и напряжённую челюсть. Пальцы Дориана так сильно вцепились в его руку, что он опустил взгляд, практически ожидая увидеть свою накидку, порванную ногтями. Он медленно выдохнул через нос, чувствуя, как сердце, словно свинцовое, стучит в груди. — Хорошо, — сказал Каллен срывающимся голосом. — Дыхание Создателя, говори чуть тише, у меня есть пять минут, — он стиснул зубы. — Но это только моя собственная вина, Дориан, тебе не стоит беспокоиться. Неужели это был тот самый человек, который всего несколько часов назад шептал его имя словно молитву, а теперь звучал так холодно и пусто? Дориан почувствовал, как внутри у него всё перевернулось, но он прогнал беспокойство — гнев на то, что он, очевидно, не так важен для Каллена, как его вина и необходимость быть публично поглощённым — и пошёл с ним по снежной тропе к лесу, где у них мог появиться шанс на уединение. Раз или два он оступался, погружаясь в снег глубже, чем ожидал, и Каллен каждый раз моментально хватал его за руку и крепко держал, его прикосновение было нежным, но твёрдым. Дориан игнорировал внутренний трепет и демонстративно отстранялся от прикосновений Каллена каждый раз, когда спотыкался, и его предательское сердце, казалось, было наполнено решимостью упасть в обморок от его помощи, как будто это что-то значило. Если всё закончится спустя одну единственную ночь, для него же будет лучше не увязать в этом человеке; лучше всего будет сделать этот разрыв как можно более чистым и простым, ради них обоих. Он привык к таким вещам, к мучительным утрам, и он не позволит Каллену увидеть, как он вздрогнет, какими бы горькими ни были чувства. Когда они остановились в тени высокой сосны, засыпанной снегом на верхних ветвях, Дориан встал, пытаясь вытолкнуть слова из горла. Они всё ещё были хорошо видны на фоне тёмной стены деревьев. Сдержанность, напомнил ему мозг, привычка всей жизни. Не давай ему повода говорить. И всё же теперь, когда они с Калленом остались наедине, он не мог собраться с мыслями. Он мог только смотреть на него, отчаянно подбирая слова, так сильно желая просто обнять его, поцеловать и проклинать за глупость и за то, что он хочет так много отдать каждому, ничего не оставляя себе. И это было эгоистично с его стороны, не так ли? Это было знакомое обвинение, которое ощущалось как до боли знакомое удобное старое пальто, наброшенное на плечи — эгоистичный Дориан, неспособный смотреть дальше собственных нужд, своих собственных желаний. Эгоистичный, самовлюблённый Дориан, который не мог видеть картину в целом, который не мог… Он закусил губу и посмотрел вдаль, испугавшись, что, если он посмотрит на Каллена и увидит в его глазах подтверждение своего внутреннего монолога, то выставит себя полным идиотом. Во всяком случае, ещё большим идиотом. Он глубоко вздохнул и собрался с духом. — Ты никому не обязан своей жизнью, — тихо сказал Дориан. Странно, теперь, когда он был вдали от всех и стоял рядом с Калленом, не боясь быть услышанным, его голос не мог быть громче шёпота. В конце концов, именно это имело значение и ранило его больше всего. Не то, чтобы Каллен отдалился от него, не то, чтобы их совместная ночь была короткой, жаркой и последней. Дело было в том, что Каллен, казалось, не мог понять, что не должен умирать за людей из Убежища, что он не подвёл их, и что они никогда не попросят его об этом. Он крепко скрестил руки на груди, чтобы не встряхнуть его. — Тебе не нужно умирать, чтобы всё исправить, — сказал Дориан. — Это… Создатель, ферелденцы такие безрассудные. Ты такой глупый, Каллен. Каллен не сразу ответил, и через несколько долгих мгновений Дориан начал опасаться, что он не ответит вообще. Его челюсть была тверда, словно камень, и его глаза… Создатель, в его глазах было столько боли, огорчения и смирения. — Я посвятил свою жизнь служению, которое оказалось не чем иным, как ложью — развращённой, гниющей и раздутой от жадности, ненависти и насилия, — наконец, сказал он, его голос звучал так, будто он с трудом выговаривал каждое слово. — Я много раз предлагал свою жизнь Церкви и храмовникам, и мне почти пришлось заплатить эту цену. Если я… Если я не могу предположить такую же преданность, такую же непоколебимую жертву организации, посвящённой добру и справедливости, какими бы ни были храмовники, значит, я идиот и лицемер, независимо от того, как бы ты ни настаивал на обратном. Создатель, голова всё ещё болела и, к сожалению, то же было и с его сердцем. Разве недостаточно того, что он уже борется с тяжестью смерти, потерь и упадком духа, но чтобы Дориан набрасывался на него, наказывая за те вещи, которые были вне его понимания… Уже трижды он сбегал от смерти — при взрыве Конклава, при нападении на Убежище и прошлой ночью во время шторма. Уже трижды другие приносили высшую жертву, которая должна была выпасть на его долю, потому что, если он не мог стоять на своих принципах, если он не мог защитить тех, кто больше всего нуждался в его защите… … тогда какой от него был толк? Его глаза горели, и он сказал себе, что это блеск снега заставляет их слезиться и болеть. — Я не жду, что ты поймёшь, — грубо сказал он, отказываясь поднимать взгляд. — У тебя были свои причины присоединиться к нашему делу, как и у меня. Независимо от того, что я жела… — Он захлопнул рот, проглатывая окончание слова. — То, в чём я могу нуждаться, — поправился он, хотя это был не лучший выбор, — у меня есть долг, который стоит выше любых подобных желаний. И тут же призраки прошлого нахлынули на него, насмешливо хихикая ему на ухо. Дориан отчётливо слышал голоса всех любовников, говоривших ему, что он довольно приятное развлечение, но всё должно кончиться, словно они были поблизости, их смех, не произнесённый вслух, когда они насмешливо успокаивали его за глупую чрезмерную привязанность. Прости меня, Дориан. Это к лучшему. Ты просто не понимаешь. В кои-то веки обида и гнев заставили его замолчать, в кои-то веки ни один едкий остроумный ответ не пришёл ему на ум, чтобы он мог защититься и спасти достоинство. Он хотел сказать, что знает врага, с которым они столкнулись, знает, что поставлено на карту, и знает, что значит стоять за что-то большее, чем он сам. Но вместо этого всё, что он мог сделать — смотреть на него, чувствуя жжение в глазах, горящие лёгкие и предающие его губы, трогательно дрожащие. Когда он смог говорить, не унижаясь, всё, что он сказал было: — Прошу прощения, Командующий. Я сделаю всё возможное, чтобы дольше не беспокоить Вас. Дориан повернулся, чтобы уйти, и Каллен почувствовал, как его сердце сжалось в горле, рука вытянулась почти бессознательно, и он схватил Дориана за руку. Всё, что угодно, лишь бы не позволить ему уйти, всё, что угодно, лишь бы смягчить боль в его глазах. «Всё, что угодно» было опасными словами. Он не стал раздумывать, потому что, если бы у него было время подумать, он мог бы и сам догадаться, вместо этого он подтащил Дориана обратно в укрытие сосны, прижимая его к стволу. Удивление промелькнуло на лице Дориана, и он открыл рот, очевидно, чтобы спросить его, что на него нашло, но у Каллена не было ответа на этот вопрос. Вместо этого он прижался к нему, его руки поднялись, обхватывая лицо Дориана, когда он наклонился и крепко поцеловал его. Дориан издал тихий звук, удивление, желание и разочарование одновременно, и через мгновение его руки нерешительно остановились на бёдрах Каллена. Ещё секунда, и Каллен почувствовал, как Дориан тает в его объятиях, как его губы становятся мягкими и податливыми, когда он целует его. Когда Каллен отстранился, тяжело дыша, Дориан заметно вздрогнул и прижался лбом к его лбу. — Вы даёте ужасно противоречивые сообщения, Командующий, — пробормотал он себе под нос. — Дориан, — сказал он, стискивая зубы от отчаяния. Он никогда не был хорош со словами, даже сейчас чувствуя себя глупо, когда навязал ему поцелуй. — Ты не беспокоишь меня. Даже произнесение этого слова вслух разозлило его, потому что Дориан произнёс его слишком легко, будто слышал это слово слишком много раз от других и научился повторять его по команде. — Я… — он сглотнул, снова почувствовав его вкус во рту. — Сожалею, что мы так не вовремя… флиртовали, но я... — Создатель, было так унизительно заикаться от слов, словно одурманенный мальчишка. — Я не жалею о тебе. О нас. Об этом, — он всё ещё держал его лицо в ладонях, жёстко целуя в губы. — Пожалуйста, не путай одно с другим. Дориан ждал неизбежного «но», которое так часто следовало за такими вот признаниями в любви, нервно затаив дыхание, и когда этого не произошло, он рискнул открыть глаза и посмотреть в лицо Каллена. То, что он увидел, было измотанным, раненым и усталым мужчиной, который так отчаянно хотел стать лучше, и который не понимал, насколько хорош на самом деле. Его сердце замерло в груди. — Создатель, ты прекрасен, — выпалил он, в панике закусив губу, будто он мог забрать слова обратно. Он почти вызывающе вздёрнул подбородок. — Но ты ужасно невнимательная скотина, хочу, чтобы ты знал. Каллен уставился на него, и Дориан закатил глаза. — Ну, так и есть, — сказал он, будто это решающее слово. Но Каллен продолжал смотреть на него, и чувство облегчения, которое он испытал после поцелуя, начало уходить. — В чём дело? Он откашлялся, но не потому, что это было столь необходимо, а чтобы скрыть замешательство. — Дориан, — начал он, колеблясь и пытаясь подобрать слова, которые заставили бы его звучать спокойно и чарующе, а не просто излишне нервным. — Есть вещи, которые нам следует обсудить, вещи, которые я должен сказать, — он поморщился. — И извиниться за них. — Конечно, Командующий, я весь внимание. — Не здесь, — раздражённо сказал Каллен, мгновение спустя осознав, что это прозвучало, как стон, и склонил голову на плечо Дориана. — Создатель, прошу прощения, это было недостойно по отношению к тебе. Дориан демонстративно откашлялся, а Каллен стиснул зубы и выпрямился, положив руки на плечи Дориана. — Ты был мне хорошим другом, — сказал он нерешительно. — Иногда гораздо лучшим, чем я заслуживал. — В данный момент склонен согласиться с тобой, — ответил Дориан обманчиво любезно. — Да, хорошо, — сказал он с болью в голосе, руки Дориана всё ещё лежали на его бёдрах, и это должно быть хорошим знаком, что он не оттолкнул его полностью. — Дело в том, Дориан, что ты заслуживаешь лучшего — гораздо лучшего, чем то, как я отнёсся к тебе. И в тот момент, как только эти слова сорвались с его губ, он осознал, что совершил ошибку, судя по тому, как напрягся Дориан под его ладонями, его глаза прикрылись пустые и холодные. — Понятно, — сказал он небрежно. — Должен сказать, Каллен, довольно умно с твоей стороны обернуть дело в мою пользу. — Что? Нет, я не… — Ты так добр, если честно, я тебе признателен. Это леденяще-обжигающее действо утомляет. — Я хочу сделать всё лучше, — сказал он, почти яростно хватая его за плечи. — Создатель, это всё, что я пытаюсь сказать! Я не хочу, чтобы ты уходил, не хочу, чтобы ты чувствовал себя оскорблённым или так, словно я пытался тебя прогнать, я хочу… — он тихо выразился, в отчаянии проводя рукой по его волосам. — Я хочу тебя, Дориан. Он подчеркнул свою мысль, снова бросившись вперёд и яростно целуя, и на этот раз Дориан ответил на его страсть. Каллен яростно прижал его к дереву, зажав между стволом и своим телом, и запустил руку в его волосы. Дориан же почти сердито отдался поцелую, тяжело дыша и покусывая губы, прижал ладони к чужой пояснице, притягивая его вплотную к себе. — Ты так раздражаешь, — задыхаясь от поцелуев, простонал Дориан. — Как ты смеешь!.. Венедис, ты собираешься надругаться надо мной прямо у этого дерева, словно дикарь, на глазах у всего лагеря? — Мы за деревом, — сказал Каллен, но тут же отпрянул, уловив панические нотки в голосе Дориана, и, переводя дыхание, коснулся кончиками пальцев его губ. — Но если тебя это беспокоит… — Почему это должно меня беспокоить? Разве здесь не я великий, раздражающе влиятельный, извращённый Магистр вкушения запретных плодов? Если уж на то пошло, это тебе стоит волноваться, что тебя увидят в моём обществе. Каллен замер, а выражение его лица смягчилось. — Дориан, — тихо позвал он и устало вздохнул, потирая глаза и пытаясь собраться с мыслями. — Во-первых, ты не магистр. Дориан удивлённо моргнул, горечь испарилась с его лица, и он радостно рассмеялся. — Что ж, приятно знать, что кто-то слушает мои бесконечные разглагольствования по поводу неправильных представлений о мелочах общества Тевинтера. — И во-вторых, — сказал Каллен, — если это облегчит боль в твоём сердце, то, да — для меня не проблема, если все в лагере увидят меня в твоей компании. Я не особо люблю сплетни, но… — Каллен. — Это было… я бы предпочёл… — Он сглотнул и выдавил из себя слова прежде, чем они захлестнули его. — Ухаживать за тобой, Дориан, и ты заслуживаешь лучшего, чем то, что я тут устроил. Он глубоко вздохнул и бросился вперёд, прежде чем Дориан успел бы остановить его. — Если ты позволишь, я бы предпочёл, чтобы мы всё начали сначала — поменьше обморожений, спасений бегством и, возможно, немного больше… сдержанности. Ухаживать за тобой. Дориан сглотнул. — Сожалею, боюсь, что я ослышался — ты только что сказал… — Что хочу ухаживать за тобой? Да, ты меня правильно понял, хотя, если мы хотим, чтобы наш вчерашний разговор постоянно повторялся, я бы предпочёл проводить их где-то в более комфортном месте, прежде чем переходить к более обнажённой части разговора. Слова были такими нежными, деликатными, дразнящими и такими неожиданными от Каллена, что Дориан не смог удержаться — он рассмеялся дрожащим голосом и коснулся лба Каллена. — Ты… — он снова засмеялся, слёзы выступили у него на глазах. — Ты… Что, чёрт побери, побудило тебя сказать что-то столь драматично-преувеличенное? Теперь я кто-то вроде жеманного орлесианского аристократа, падающего в обморок в присутствии моего лихого рыцаря? — Только если подобный сценарий представляет для тебя интерес. Дориан рассмеялся более искренне, обвивая шею Каллена руками. — Ты самый подлый из всех людей, уж не отпускаешь ли ты какую-то коварную шутку насчёт игр в спальне? Смех Каллена был похож на его, а затем его руки оказались на бёдрах и вокруг талии Дориана, притягивая ближе, когда их головы склонились друг к другу. Дориан прошептал его имя, мягко и требовательно, закрывая глаза в ожидании… Довольно громкое покашливание заставило их в испуге отпрянуть друг от друга, Дориан ударился головой о ствол дерева позади, а Каллен растянулся на снегу. В нескольких футах от них стояла солдат в форме разведчиков Инквизиции с самым оскорблённым выражением лица, выглядевшая так, словно она сама вот-вот упадёт в снег в глубоком обмороке. Дориан раздражённо вздохнул, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце, которое панически забилось от мысли, что их могли обнаружить, здесь ему нечего опасаться — не в этой стране, не с Калленом. — Что, во имя Создателя, тебе нужно? — огрызнулся он. Женщина с посеревшим лицом переводила взгляд с одного на другого. — Нет, ничего, мне очень жаль, мессер, ничего важного. Я имею в виду, ничего срочного. — Она выглядела так, словно ждала, когда земля разверзнется у нее под ногами. — Я… Я оставлю вас, — прошептала она. — Прошу прощения, Командующий. Дориан многозначительно откашлялся, и её глаза расширились в панике. — Мои извинения, Магистр, эм, мессер… Она развернулась на каблуках и быстро побежала обратно к основному лагерю. Они посмотрели друг на друга, Дориан прислонился к дереву, а Калллен так и лежал на снегу и, одновременно выдохнув, они произнесли: — Альтус. Дориан мог быть очаровательным, мир падал к его ногам — фактически он показал, что способен на это — и даже с мрачным призраком смерти и отчаяния, повисшим над ними, было немного сложно удержать чувство трезвости и торжественности, когда Дориан, казалось, был полон решимости сыграть роль лихого мошенника. Хотя и лихого мошенника с душераздирающей потребностью убеждаться, что не причиняет беспокойств. Если Каллен когда-нибудь узнает, кто запечатлел такие жестокие слова в сердце Дориана, он не думает, что их встреча будет вежливой. — Не поможешь? — коротко спросил он, протягивая руку Дориану, вытирая слёзы веселья, Дориан подчинился, схватив его за запястье, и поднял на ноги, потянув слишком сильно, так что тот врезался в него. — А Вы довольно нетерпеливы, не так ли, Командующий? — поддразнивая спросил он, прижимая ладони к груди Каллена, когда тот наклонился к нему ближе. — Не беспокоишься о том, чтобы быть осторожным? — Осторожность вылетела в окно, когда одна из моих людей застукала нас в секунде, когда бы мы целовались, как нетерпеливые подростки в снегу, — сказал Каллен, так же поддразнивая. — И как бы сильно мне ни хотелось продолжать эту встречу, Инквизиции и народу Убежища нужен Командующий Резерфорд прямо сейчас, а это означает, что это… — он жестом указал между ними. — Должно подождать. Он протянул руку в перчатке и положил её на запястье руки Дориана, лежащей у него на груди. — Я обещаю тебе, что, как только мои обязанности будут выполнены, ты получишь всё моё внимание и искренние извинения. Я… моего слова достаточно для тебя теперь? Дориан тяжело, мелодраматично вздохнул. — Полагаю, что так, — сказал он. — Не думаю, что ты бы выдал красивую ложь, когда намеревался ухаживать за мной, будто я трепетный цветок. Каллен печально улыбнулся. — Если мои попытки рыцарства будут для тебя постоянным источником развлечения… — Тише, — проворчал Дориан, прижимая пальцы к его губам. — У тебя впереди долгий день, и к его окончанию тебе понадобятся поводы для смеха. Каллен несколько мгновений смотрел на него, после чего вздохнул и взял его за руку. Конечно, он был прав — нужно было разобраться с телами, перераспределить припасы. Мёртвым не нужны были ни сапоги, ни одежда, а в такую погоду это может означать разницу между жизнью и смертью для какого-нибудь бедняги в караване. Соорудить костры, чтобы предать души погибших упокоению, не говоря уже о том, сколько выживших нуждаются в уходе, исцелении и пище, и… И он отвлекался на себя и переживал из-за вещей, над которыми у него не было власти. Он внимательно посмотрел на Дориана, выжидая, и сказал: — Мне нужно увидеть, как продвигается рытьё снега, и я уверен, что они не откажутся от помощи мага, чтобы помочь согреть раненых. — он глубоко вдохнул. — И… если для тебя это… то есть, если ты не возражаешь, я бы очень хотел поужинать с тобой. Сегодня вечером, я имею в виду. Быстро, прежде чем кто-либо ещё смог их прервать, Дориан наклонился и поцеловал его мягко и нежно, когда пальцы Каллена коснулись его щеки. — Мне это очень нравится, Командующий, — прошептал он. — Увидимся вечером.

— end —