Родное и чужое

«Срочно вступлю в брак с омегой, способным вести хозяйство. Можно вдовцом или разведенным, имеющим не более одного ребенка. О себе. Отправляюсь на золотые прииски. Мне тридцать один год. На лице шрам. Характер покладистый. Пью и курю в меру. Не нищий. Обращаться в постоялый двор «Мореход», в номер двадцать два» Ариэль с жадностью не менее десятка раз перечитал эти строки, выполненные корявым почерком на листке бумаги, приютившемся на самом краю деревянного стенда для объявлений. На глаза вновь навернулись слезы. Что делать и куда деваться, он не знал. За последнюю неделю его постигло столько горестей и несчастий, что любой нормальный человек давно сошел бы с ума. Во-первых, он родил раньше срока крошечного семимесячного альфенка. Но это еще половина беды. Столь ранние роды спровоцировало ужасное известие о том, что его супруга — молодого альфу, нереального красавца, заядлого завсегдатая всех питейных заведений, в которого Ариэль имел неосторожность по уши влюбиться, днем ранее зарезали в пьяной драке. И не успел Ариэль оплакать своего истинного, как нагрянула новая беда. Отец омеги, слывший первым карточным игроком в округе, попал в тюрьму за долги. Однажды ранним утром в их жилище нагрянули приставы и попросту выгнали омегу на улицу, разрешив взять с собой лишь минимум детских вещей. Все остальное имущество — дом, участок, мебель и утварь, эти рослые и энергичные, упакованные в строгие черные шелка беты, самым дотошным образом описали и конфисковали в пользу уплаты многочисленных долгов. Последующую ночь, заливаясь слезами от горя и безвыходности, Ариэль провел у соседей. Но добрые люди, на время предоставившие ему приют, сами были многодетными и с трудом выживали. Они вдоволь накормили омежку кашей на воде и уложили спать на полу, рядом со своими детьми. Наутро глава семейства, избегая смотреть омежке в глаза, смущенно сообщил Ариэлю, что далее не сможет его поддерживать, и посоветовал обратиться в дом «Святого благочестия». В нем, по слухам, охотно оказывали помощь омегам, попавшим в подобное бедственное положение. Однако Ариэль отлично знал, что на самом деле представляло из себя озвученное место. Это было пристанище настоящей секты. Поначалу служители относились к подопечным ласково, с участием, а потом отбирали детей и заставляли омег, в чье доверие втерлись, заниматься проституцией. С ребенком видеться совсем не позволяли, а родителя принуждали отрабатывать накрученный с процентами долг за питание, приют и содержание. Но самое страшное было не в самом факте бесчестья, а в том, что крошечные новорожденные детки по сути оказывались брошенными. Не получая должного ухода и питания, они чаще всего вскоре умирали от голода и истощения, а их безутешным папи выдвигался громадный счет за «расходы», который те были вынуждены отрабатывать еще много лет. Так что дом «Святого благочестия» представлял собой не что иное, как злачное заведение, скрывавшее свою преступную личину под благонравной вывеской. Заметив, что Ариэль был готов вновь разрыдаться и буквально упасть ему в ноги, сосед сжалился и, еще немного подумав, хмуро добавил: — Черт! Ну не могу я оставить тебя у себя, к тому же с довеском. Уж прости! Один ведь работаю на десять душ. Омега мой — хворый, а ребятишки совсем малые. Знаешь, что посоветую? Ступай-ка ты в порт. Да, на пристань. Просмотри доску объявлений. Ходят слухи, что на днях отбывает корабль, что везет на золотые прииски старателей. Говорят, некоторые из них ищут себе супругов. Попытай счастья. Вдруг получится. Не теряй духа, ведь ты совсем молодой и вполне привлекательный. Ариэль жалобно всхлипнул и, благодарный хоть за такой совет, поспешно распрощался с соседом. Покинув приютивший его дом, он отправился в порт и там перечитал все до одного объявления, размещенные на доске. Действительно, сосед не обманул. Многие альфачи отбывали на прииски и желали срочно вступить в брак. Но… Буквально в каждом тексте было проставлено одно основное условие — «Без детей». «Без довеска». «Желательно — девственного». «Не состоящего ранее в браке». «Во всех отношениях чистого». «Без бурного прошлого и его последствий». «Одинокого». И никто не писал, что примет омегу с младенцем! Идти Ариэлю было некуда. Он расположился прямо на земле, подстелив под себя жидкое одеяльце, и прижал к груди никому не нужного, кроме него, слабенького, жалобного пищащего ребеночка. Омега сам толком не помнил, сколько провел так дней или часов. Всеми брошенный, он не имел средств купить еду, и лишь иногда пил сладкую воду из большой бутылки, пока она не закончилась. Однажды он задремал в тяжком забытьи, а когда очнулся, не почувствовал привычного зуда в сосках. Молочко иссякло! Да и откуда тому было взяться, если он голодал? Ариэль в ужасе понял, что, когда малыш проснется, ему будет нечем его накормить! В панике омега сдвинул с плеча потрепанную тунику и пальцами сжал сосок. Ни капли молока выдавить не удалось… Итак, они оба, с ребенком оказались обречены на голодную смерть. В который раз Ариэль вскочил на ноги и ринулся к доске объявлений, впрочем, даже не надеясь увидеть на ней что-то новое. И вдруг прочел написанное на листке, пристроенном с самого края, поселившие в нем надежду строки: «Срочно вступлю в брак с омегой, способным вести хозяйство. Можно вдовцом или разведенным, имеющим одного ребенка. О себе. Отправляюсь на золотые прииски. Мне тридцать один год. На лице шрам. Характер покладистый. Пью и курю в меру. Не нищий. Обращаться в постоялый двор «Мореход», в номер двадцать два». Словно зачарованный, Ариэль вглядывался в этот жалкий листок, сосредоточивший в себе все его чаяния. …«Можно вдовцом или разведенным, ИМЕЮЩЕГО ОДНОГО РЕБЕНКА»… В это время маленький комочек жизни на его руках зачмокал ротиком и принялся тщетно тыкаться омеге в грудь, в поисках, увы, совершено на этот злосчастный час, пустого соска. Несколько секунд омега еще стоял, словно раздумывая, а потом решительно припустил в сторону указанного постоялого двора. И оставалось только мечтать, что ему, наконец, повезет.