Семь раз я назвал тебя братом (7 Loves/7 Lives (i called you brother seven times))

Молва приписывает семье Сириуса тесную связь с Тёмными Искусствами, но, несмотря на слухи, несмотря на то, о чём шепчутся в подворотнях и углах Лютного переулка, вряд ли это такое уж близкое знакомство. Сириус никогда не использовал Непростительных Заклятий и до войны ни разу не видел, как их накладывают. Год назад он не отличил бы убитого человека от жертвы сердечного приступа – сейчас же он за пятьдесят футов узнаёт следы, которые оставляет Авада Кедавра. Регулус мёртв. Тусклый, неверный свет уличных фонарей заливает его тело жёлтым, янтарным сиянием. Мягко падает снег, покрывая тротуар, словно сахаром; он тихо поскрипывает под каблуками Сириуса, когда тот опускается на колени у ног Регулуса. Он нерешительно заносит руку над ботинком младшего брата, едва не касаясь потёртой чёрной кожи. По переулку удаляются голоса, взбираются по стене паба, как ползучие плети, и Сириус дотрагивается до ткани брюк Регулуса. – Дыши, – говорит он брату. Сириусу не хватает воздуха, его дрожащий голос звучит сдавленно, потому что он сам вдруг разучился дышать. Регулус упрямо не шевелится. Снежинки падают на его волосы, делая их седыми, превращая в тяжёлые мокрые пряди, липнущие ко лбу. Сириус трясущимися руками отводит их от лица, склонившись над тем, что когда-то было его братом. – Я ненавижу тебя, – начинает Сириус, но слова замирают у него на языке прежде, чем он их произносит, повисают в стылом, пронизывающем февральском воздухе. Сириус замолкает – теперь можно не лгать. Регулус мёртв и не услышит этой лжи. Сириус слышит, как бьётся его сердце, представляет пустоту в груди Регулуса, и в этот момент война перестаёт быть для него вопросом добра или зла, победы или поражения. Теперь он должен просто выжить. Чтобы отомстить. Сейчас Сириус вспоминает брата, каким видел его в последний раз – раскрасневшегося, полуобнажённого, прижатого к стене в Лютном переулке, с заломленными за голову руками. Он вспоминает, как колено Регулуса втискивалось между его ног, как зубы Регулуса оставляли следы его шее, и как Регулус шептал его имя, и «Нет», и «Хватит». Он утыкается лицом в шею брата, прижимаясь твёрдым, возбуждённым членом к его холодному, неподвижному бедру. Вдоль переулка вытягиваются тени, ветер усиливается, танцует над телом Регулуса, ероша волосы и задирая рубашку. Сириус снова слышит стук своего сердца, и ему кажется, что Регулус вот-вот пошевелится; Сириус почти надеется, что Регулус выгнется под ним, как выгибался раньше, когда румянец ещё не сошёл с его щёк, а Авада Кедавра не сделала его глаза безжизненными. Сириуса трясёт, его захлёстывает нездоровый колючий жар – словно в насмешку над безжизненной оболочкой, лежащей под ним. Его бёдра дёргаются, прежде чем он успевает сдержаться, ожидая прикосновений, которых – он знает – не должен желать, но тело умоляет завершить то, что не должно было начаться. Сириус смотрит на подбородок Регулуса и вспоминает чердак на Гриммолд-Плэйс. Они совсем юные, их переполняют ребяческие порывы и украденное вино. Жаркие неумелые губы, робкие, неуверенные руки. Твёрдый член Регулуса прижимается к его бедру, и Сириус вспыхивает от стыда. Потому что ему это нравится. Пальцы Регулуса тонкие и мокрые от снега, и, пытаясь переплести их со своими, Сириус чувствует, что они неподвижно застыли. Задняя дверь паба неожиданно распахивается, ударяясь о выцветшие кирпичи; на улицу выплёскиваются последние отголоски схватки. Полуночное небо взрывается хаосом огней, заклинаний и шума, и Сириус падает на тело брата. – Сириус? Голос Ремуса тихий и испуганный, усталое лицо искажено от заклинаний и лунного света. Сириус уже на грани, его член ноет, но он почти рад, что появился хоть кто-то. – Это… – Да. Ремус разглядывает Регулуса молча, плотно сжав губы. Сириус смотрит на друга, сердце колотится где-то в горле. С трудом переводя дыхание, Сириус замечает, как взгляд Люпина падает на руку Регулуса. Регулус лежит, не прикрытый ни капюшоном, ни мантией; его рукав закатан, показывая Темную Метку ночному небу. Красные полосы изуродовали череп и змею, раны от зазубренного ножа, которые недавно перестали кровоточить, и Сириус ловит себя на мысли – когда же преданность Регулуса дала трещину? – Я позову Дамблдора, – негромко произносит Ремус. – Что с Джеймсом? – С ним всё в порядке, – отвечает Люпин. – Его задело опасным заклятием, но Хмури говорит, что не стоит волноваться. – Я не должен был бросать его, – говорит Сириус. – Лили нужна твоя помощь, – замечает Ремус. – Она беременна и не может аппарировать сама. – Как она? – спрашивает Сириус. Они побывали в квартире Джеймса и Лили, а потом Сириус вернулся. Сейчас он смотрит на снег, тающий на пальцах Регулуса, а думает о слезах, бегущих по её лицу. – Молли только что отправилась узнать, что с ней, – Люпин тихо и печально вздыхает. – Я позову Дамблдора. – Я не должен был его бросать, – повторяет Сириус. Он сам не знает, о ком говорит – о Регулусе или о Джеймсе. Как только Люпин отворачивается, Сириус вздрагивает, прижавшись к телу брата. Разрядка оставляет его опустошённым и равнодушным, таким же пустым, как то, что лежит под ним, и краем глаза он видит, как мир вспыхивает зелёным. «Тёмному Лорду. Я знаю, что умру задолго до того, как ты прочитаешь это, но хочу, чтобы ты знал: именно я раскрыл твою тайну. Я похитил настоящий хоркрукс и намереваюсь уничтожить его, как только смогу. Я смотрю в лицо смерти с надеждой, что когда ты встретишь того, кто сравним с тобою по силе, ты опять обратишься в простого смертного».