Синдром Van Гога

Я сжимал меж тонких пальцев лезвие. Разрывался, буквально разрывался. Мой разум, и резкое, почти что ничтожно огромное желание провести лезвием по коже, боролись как сумасшедшие. И победа осталась за вторым. Алая кровь тонкими струйками полилась вниз. Я просто смотрел, чувствуя огромную боль. Она пронизывала изнутри, но мне это так нравилось, что я снова и снова водил лезвием по коже, доставляя себе эстетическое и духовное удовольствие. Было так хорошо.

***

Я вновь открываю глаза, но все плывет и растворяется. Мои попытки встать на ноги, как всегда, не увенчаются успехом, что неудивительно. Нечто, что люди так отчаянно называют «богом», не может терпеть существование такой жалкой пародии на человека. «Но он сам меня создал. Иронично, не так ли?», — сказал бы я с кривой ухмылкой на губах. И скажу. Скажу себе самому. Но даже это лишь способ доказать себе, что я тоже человек, биологический объект, попытка природы, которая явно провалилась. И это нелепо. Некогда обычный и счастливый парень решил поиграться с лезвием. Я не считаю это игрой. Это нечто большее. Я просто люблю видеть как яркие капли, словно букеты алых роз, стекают вниз по коже. Они часто падают на холодный кафель. Точно так же, как и мои слезы. Я Чон Чонгук. Тот, кто никогда не станет человеком.

***

В тот день моя мать смотрела на меня со слезами на глазах, с отвращением. Я потупил взгляд в пол. Кровь продолжала течь вниз, а лезвие я все ещё сжимал пальцами. Мне было стыдно перед ней и отцом. С каждым днём стыд улетучивался, и через несколько недель от него не осталось ничего. Все это время родители водили меня по психологам и психиатрам. Каждый из них вполголоса заявлял: — Ваш ребенок страдает галлюцинозом и, как следствие, синдромом Ван Гога. «Синдром Ван Гога — это нанесение психически больным человеком, калечащего повреждения самому себе (отрезание части тела, нанесение глубоких порезов) или настойчивое требование произвести ему хирургическое вмешательство, обусловленное наличием ипохондрического бреда, галлюцинаций, импульсивных влечений.» И, пожалуй, мое состояние подходило под это описание. Лезвие давно уже находилось у меня в кармане. Каждый чёртов день я резал себя. И мне бесконечно нравилось сладостно-горькое чувство полного опустошения. Вскоре, на руках и вовсе не осталось места. Каждый миллиметр кожи был разрисован острым предметом. Но я продолжал, ведь уже давно знакомый голос, который слышал только я, сладостно шептал мне об этом. Я провел два месяца под наблюдением врачей. Привело ли это к чему-либо? Нет. Мне стало только хуже и отец забрал меня домой. Собственная спальня казалась чужой. Мой запах давно выветрился, а стены словно давили. Хотелось вырваться из этой клетки, хотелось жить. Иногда становилось страшно, ведь мне мерещились тени. Они беспорядочно блуждали, а я был на грани. Обычные порезы перестали доставлять удовольствие и комната пропахла кровью. Когда я очнулся — перед глазами все плыло. Я не знал, где нахожусь, но, судя по белому потолку и запаху медикаментов, это была больница. Постепенно я вспоминал: в ту ночь я изрезал себе все руки в попытках удовлетворить демона, что живёт внутри меня, но и ему и мне было мало. Тогда я потянулся к ножницам. — Ты почти выколол себе глаза, но предательски отключился… — я почувствовал, как холодные руки коснулись моей шеи. Это был он, — Я голоден. Ты не думаешь, что пора меня покормить? Я хочу от... Он растворился. Молодая медсестра зашла ко мне, чтобы сменить бинты и капельницу. Когда наши взгляды пересеклись, та неловко улыбнулась и поспешно посмотрела в сторону. Через несколько минут палата опустела. Я ежедневно пил таблетки, что заставляли чувствовать себя человеком, почти живым, почти настоящим… Демон исчезал, а мне становилось легче, но по ночам я снова умирал, и это, наверное, было здорово. Он касался меня холодными руками, а я, блаженно улыбаясь, тихо шептал ему: — Почему ты всего лишь иллюзия, которая пытается меня погубить? Я бы хотел, чтобы ты убил меня будучи настоящим. — Твое желание скоро исполнится, Чонгук. И он не солгал. Несколько недель спустя отец снова приехал за мной. Меня выпустили из больницы на несколько часов, дабы я встретился с одним из лучших психиатров Сеула. Мы молча сели в машину, а через мгновение она тронулась с места. Отец включил музыку. Я значительно расслабился и прикрыл веки. Музыка опоясывала меня, позволяя совершенно забыться. Мы вышли из машины через час. Зайдя в нужный кабинет, я сел на стул. Мой взгляд летел в пустоту, было все равно абсолютно на всех и вся. Единственное, что хотелось сделать — это полностью исчезнуть. В комнате было почти тихо, только лишь часы непрерывно шумели. На стенах вновь блуждали странные тени. — Почему я снова вижу их?.. Я почувствовал на щеках холод и сразу же узнал это обжигающее чувство. Дышать стало тяжело. Дышать стало невозможно. — Ты никогда не сможешь убежать. Я — частица твоей сломанной души, а не простая проекция твоего умирающего мозга, Чонгук. Когда ты это поймёшь — будет уже поздно. Я убью тебя. Я есть ты. Ты убьешь себя. Он исчез. В кабинет зашла приятная на вид женщина, державшая в руках какие-то бумаги. Она села напротив и слегка улыбнулась. — Здравствуй, Чонгук. Меня зовут Ким Джинхо, — плавным движением руки она поправила свои волосы. Мое имя так непривычно звучало с чужих уст, что на секунду я растерялся, — Возможно, ты не горишь желанием общаться со мной, а я и не настаиваю. Мы с твоими родителями обговорили некоторые детали и пришли к единогласному решению. Ты должен поехать в «Линквион». Ты ведь знаешь, что это за место? Я слегка кивнул и посмотрел в сторону. Линквион. Место для психически больных людей, на которых не действуют обычные способы лечения. Никогда бы не подумал, что буду входить в их число. Я бросил взгляд на женщину. Хотелось рассказать ей о своих галлюцинациях, но пришлось оставить эту идею. Словно к горлу поднесли острый нож. И, кажется, не словно. Сейчас хотелось жить. Через секунду захотелось умереть, но я молчал. Джинхо протянула мне несколько бумаг. На них необходимо было поставить подпись. Кривым почерком, я собственноручно подписал себе приговор. Мне нужно было пройти несколько процедур и принять таблетки. Я поспешно вышел из кабинета, не заметив лёгкую ухмылку у себя за спиной. И это был не он. Закончив все, я покинул больницу. Мама уже собрала мои вещи и ждала меня у входа. Она холодно отдала их мне, даже не посмотрев. Мне было больно видеть эту картину, но я лишь криво дёрнул губами. Она всегда была ласкова со мной, но сейчас я чувствовал опустошение. Я неуверенно подошёл, дабы обнять ее, но мне не позволили, оттолкнув от себя. Я видел отвращение в ее глазах. Развернувшись, я зашагал к отцу. Машина тронулась с места. Я смотрел в окно, но взгляд проходил сквозь. Мне было до ужаса больно и обидно. Закатав рукава, я перевел взгляд на свои руки и ужаснулся. Эти шрамы будут со мной на всю жизнь. Точно так же, как и «частица моей сломанной души». Я не видел его сейчас, но через несколько часов снова придется терпеть. Если бы мне позволили пить в день больше двух таблеток, пришлось бы хоронить себя уже тогда. Уже завтра. — Линквион… Это далеко? — тихо задал вопрос отцу. Тот отрицательно покачал головой, не решившись подать голос. Я снова почувствовал себя ненужным, снова захотелось сжать лезвие и… и я уснул. Мне не снилось абсолютно ничего. Вокруг лишь пустота, в которую так хотелось прыгнуть. Но я не решался. Я не решался оборвать нити. Ими слишком долго зашивали раны и отвратительные царапины, что расположились на глубине моего сердца и души. Я убрал золотые ножницы в потёмки своего разума и открыл глаза. Линквион гордо возвышался предо мною, свирепо и злобно устремлял свой взгляд куда-то в небо, устрашая одним видом. Отец вышел из машины и достал мои вещи. Я последовал его примеру. Атмосфера напрягала и нагнетала, было не по себе, но я ничего не мог поделать. За меня уже все решили. Мы медленно направились к зданию. С каждым шагом становилось только хуже. Дышать стало невозможно, я задыхался. Он душил меня. Я чувствовал его ледяные руки, чувствовал, как следы от его пальцев неприятно горят, создавая некий контраст. Я резко остановился и обессиленно упал на землю, но почти сразу же встал. Перед глазами плыли разноцветные круги и тени. Было плохо и хорошо одновременно. Хотелось отдаться дьяволу, что живёт внутри меня, что дышит моей болью, но также сильно хотелось убить его, заставить почувствовать себя живым, чтобы понять, как это мучительно и тяжело. Я был мертв и жив одновременно. Каждая клетка моего организма существовала за счёт ядовитого газа под названием «кислород», живя и умирая. Я был бессмертен, но ежесекундно видел «бога» перед собой. Внутри было хмуро, бесцветно и пугающе безжизненно. Мне начало казаться, что это сон. Создалось странное чувство, которому я так и не нашел объяснения. Я видел и слышал его присутствие в этом мире. Он был, как я. И я нуждался в его холодных руках и голосе как никогда прежде. Я побежал. Побежал по пустому коридору, совершенно не смотря себе под ноги. Прошла целая вечность, прежде, чем я сумел увидеть человека, в котором было мало человеческого. «Он, как я...», — пронеслось в голове и я замер. Это была не чертова проекция моего мозга, не «частица моей сломанной души». Это был молодой мужчина, полная противоположность и копия демона, который обжигал меня своим дыханием и холодными руками. Я подошел ближе и коснулся его плеча. — Я ждал тебя, Чон Чонгук, — он слегка усмехнулся и посмотрел на меня. Его голос. Этот голос я слышал каждый день и каждую ночь. Этот голос уничтожал во мне человека. Этот голос вызывал мурашки по всему телу и вырисовывал лезвием новые раны, которые уже вряд ли удастся залечить. — Меня зовут Мин Юнги. Я всегда знал, что ты придёшь сюда. Сердцебиение участилось. Я слышал голос простой галлюцинации наяву и мне стало страшно. Я закрыл глаза. «Вокруг пустота, в которой я тону...» И так и не открыл их в тот день. Полностью отдавшись безысходности, я очнулся лишь утром следующего дня.