Синдром Van Гога

— Я молча смотрел в меловый потолок. Меня, такого глупого и юного, мучили вопросы, ответы на которые найти было невозможно. Мы могли просто сбежать из Линквиона, вознестись на небеса. С уверенностью в том, что нас никто не посмеет остановить? Мы, двое больных, мы, двое измученных молодых людей. Мы двое. Мы. — И нас никто не посмеет остановить. — восхищенно выронил Юнми с кончика языка. Он шептал. Чонгук улыбался, сверкая глазами. — Моё нежное никто гладило меня по волосам. Трепетно и тягуче, желая украсть мое сердце в свои такие же меловые ладошки. Мое сознание растекалось в небытие в руках столь жуткого монстра, моё тело таяло от его ласки, от его голоса. Он смотрел на меня, глупого и трусливого, наслаждался моим безумством, любил меня. Любил так, как умел. И мне нравилась его любовь, нравилось знать, что он будет навечно со мной… Я вновь закрыл глаза, мечтая, наконец-то, провалиться в сон.

***

Но не получилось заснуть. Я лежал, мучился, с трудом втягивая воздух в лёгкие. Кто был тот мужчина и о чем они говорили с доктором? Почему я стал свидетелем этого разговора? Почему ко мне заявился Тэхен? И… почему вокруг ни души?.. Рядом с кроватью, на тумбочке, были заботливо уложены мои вещи. Каждое утро при пробуждении я находил их здесь. Новую, чистую одежду, не ту, которую я оставлял. Но ведь прошлой ночью мои глаза не смыкались. — Значит они были оставлены в мое отсутствие… но тогда… — Почему никто не поднял тревогу? Какие же глупости тебя волнуют, — демон протяжно выдохнул и прижался ко мне. Перед глазами будто бы начали взрываться целые галактики. Острая боль пронзила мне затылок, заставив сморщиться. Я дернулся, после перевел глаза на того, кто прошлой ночью душил. Мой демон ластился ко мне, а мое сердце трепетало, билось так неестественно, словно до сего момента от меня несло мертвечиной. Жгуче мечталось заглянуть в пустоту неизведанной темноты зрачков, скрытых за тяжестью век. Но мне пришлось прийти в себя. За тридцать секунд я успел поглотить белые горькие «драже». На протяжении шестисот наблюдал за тем, как он, подобно всей остальной нечисти в комнате, медленно расплывался, в конечном счёте полностью меня покидая. Вместе с тем в голове появилась навязчивая идея притвориться сумасшедшим, больным и беспомощным; я безумно хотел увидеть доктора Мина, хотел, чтобы его дыхание и голос пробежались по моей израненной коже, затерялись в лабиринте рубцов и пробрались вниз, в самую глубь души. Юнги был так похож на того, кого я так разительно желал. Однако это притворство означало бы показать истинного себя, смехотворно хрупкого и голого. Мне никогда не стоило раскрывать свою суть и сущность перед таким, как он. Ведь я отчётливо видел в докторе свои личные тревогу и страх. Уже тогда я задумался о том, не является ли Юнги плодом моих фантазий? Знаете, просто очередная галлюцинация, которая не собирается так просто меня покидать. И если демона пугают другие люди и те самые, белые горькие драже, Юнги не боялся ничего. Столь загадочный и восхитительный, но уродливый душой. Восставший из пепла феникс — именно таковым он и был. А демон — лишь тень, отвратительный изъян на его содрогающейся душе. Страх и беспричинное беспокойство охватили мое тело. Я лежал, напуганный и потерянный, рассматривая теснящий меня потолок. Хоть таблетки и начали свое действие, я был совсем этому не рад. Болезненное влечение к его образу и пылающему совершенству хлада касаний вызывали дикую дрожь по всему телу, табун мурашек в пару с головокружением. Я зарылся лицом в подушку, пугливо забежал под одеяло, утопая в адском ознобе, закрыл уши руками. Звуки наполняли палату, сжирали мебель, обои, стены — сжирали и поглядывали на меня, спеша поглотить. Но громкий стук каблуков о холодный кафель спугнул. Дверь медленно отворилась. Внутрь комнаты пробрался Бог. Тихо, без спешки и заинтересованности. Он остановился напротив кровати и посмотрел прямо на меня. Я слышал его презренный взгляд, слышал, как глаза окружают со всех сторон и исследуют меня, оценивают, готовясь вынести приговор. Бог был намного сильнее и страшнее демона, ласкающего и своеобразно любящего. Холодные руки оттянули одеяло, прошлись по моему затылку, но этот холод ощущался по-другому. Стоило лишь раскрыть веки, как бог, моментом, исчез. Тогда я подумал, что действительно сошел с ума. Бог не любил меня. Он не был готов полюбить и принять мою жизнь и идеалы, которыми я всегда восхвалялся. А Линквион вновь возвращал свой привычный образ. Мне опять становилось не по себе внутри, в самом сердце этого замка. Мне снова было велено тонуть в бесчисленных секундах одиночества.

***

— Я медленно сходил с ума. На этот раз наверняка. Юнми молча слушал. Теперь в его взгляде читалась заинтересованность. — Кем же был этот «Бог»? — Моей личной Немезидой, — Чонгук прикрыл глаза. — Его звали Ким Намджун. Я плохо помню, что происходило после. И, честно говоря, даже не уверен в том, что мне не привиделось. Быть может этот образ также был создан мной, моим больным воображением. Я не знаю. Да и не должен. Помню только, что спустя несколько минут застал себя в полном одиночестве. А за окном — жгучая темнота.

***

Тэхен растворился. Он словно обратился невидимкой, исчез, спрятался в картонную коробку на чердаке, не желая выходить. Все следы его существования были стёрты, и даже Чимин, с которой я иногда сталкивался в коридорах больницы, ничего не говорила. Она лишь нервно сминала пальцы рук, неловко отшучиваясь, после чего скрывалась за очередным поворотом, в который раз оставляя меня в одиночестве с новой порцией неутешительных мыслей в голове. Я действительно волновался. Все пытался понять, куда же он делся, он, одаривший меня исключительной мягкой улыбкой тем утром. Я запомнил сияние его волос, успел привыкнуть к низкому, беспокойному голосу. Уголки губ сами поднимались кверху, когда вспоминал. Но за долю секунды отпускались вниз, смыкаясь горестью разочарования. Но я тоже не был безгрешен. Стоило лишь Юнги появиться в поле моего зрения, забывалось все вокруг. Я наблюдал за каждым его действием, внимал каждому слову, в попытке наполнить все свое тело одним им. Но без него был прикован к солнечному ребенку, чье сознание было так нагло осквернено ужасающей нечистью. Казалось, я знал Тэхена с самого начала, с самого своего появления в мире, с первого вздоха. И сердце обливалось кровью, когда вспоминал жгучий холод, которым его и озолотил. Шли дни. Молчание сковывало мои мысли и действия, а удивительный диагноз, пускай и за столь короткий срок, все же, успел напомнить о себе. Четко запомнились медицинский халат, заботливые движения пальцев, приглушённый свет. В чистоте и прохладе палаты Юнги обрабатывал мои вновь истерзанные руки, холодно смотря на капли крови, неровными линиями бьющимися вниз, куда-то в кафельный пол. Его равнодушие охватывало всего меня. Мне слышалось похлопывание его длинных ресниц, его тихое и спокойное дыхание. Я был околдован его омутом.

« юн.ги »

Белоснежные перчатки окрасились винным, да пелена мрамора сползла с его уставших, затерянных в равновесии губ. — Ваши губы… я представил вас, с бокалом в руках, смакующего вино. Вы… — мой голос подрагивал, а руки пылали. — В самом деле? — на секунду засиявшие глаза посмотрели прямо в мои. Он метнул тонкой усмешкой мне в лицо, тем самым смаковав меня вместо того самого вина. — Я хочу вас поцеловать. — Глупый мальчишка, — беспристрастно брошенные слова застряли в сердце. Он оставил свою работу, вновь заглянул в мои глазницы, продолжая, — ты хочешь поцеловать не меня. Ты хочешь поцеловать того, кто лежит глубоко внутри меня — другого. Окровавленные пальцы легли на мою левую щеку. Я почувствовал мокрый след от касания, а после, наконец-то, заметил: два алых течения сползли по подбородку. Я более не наблюдал холода в его чертах. На его лице была странная полуулыбка, исполненная смыслом. Тот же смысл покоился в изгибе его век, в складке у рта, в самом его существе. В ту секунду, казалось, время двигалось только для меня и его. И пускай не было никаких «нас», пускай, то было лишь мгновением. Я навсегда запомнил сухость его губ.

Это прикосновение, я знал, останется в моей памяти навеки.

***

— Как застывший кадр в фотоплёнке.