Очарованный зритель

— Ты же знаешь, что этого никогда не будет достаточно, Сев? Он смотрит на неё, ей всё ещё двадцать один год, она навечно молода и прекрасна, её рыжие волосы сверкают в свете факелов, висящих по всей комнате. В её глазах грусть настолько глубокая, что он чувствует себя, словно падает в озеро, состоящее изо льда. — Я знаю, — говорит он, и его голос слегка дрожит. Его ученики были бы потрясены, если бы это увидели. — Ты действительно знаешь, в чём был твой грех? — спрашивает Лили, и звук её голоса причиняет ему боль, но он ему необходим как укол морфия для наркомана. — Он был не в том, что ты стал сторонником Волдеморта. Это был всего лишь результат принятых тобой решений. Он просто стоял, смотря на неё, наблюдая, как её зелёные глаза мерцают в свете факелов, зная, что она будет продолжать. — Ты был слишком гордым, Сев. Ты гордился тем, что был полукровкой, гордился, что хорошо разбирался в зельеварении, и, естественно, я знала, почему ты присоединился к Пожирателям Смерти. Я знала, что ты хотел быть выше других, и ты высоко поднялся, не так ли? — Я... — Он замолчал, не зная, как продолжить. — Я не хотел этого. Того, что случилось. — Ох, но это не так, — сказала Лили, и выражение её лица изменилось. Нежное сияние уступило бледности, порождённой гневом. — Ты хотел, чтобы Джеймса убили, разве не так? Его и Гарри. Не меня, это я знаю. Твоим планом было избавиться от них, чтобы бедная, несчастная Лили упала в твои объятия, и ты мог бы утешить меня, избавить меня от боли, хоть ты и сам причинил эту боль. Разве не так? Он стоял неподвижно, смотря ей прямо в глаза, и слово правды, которое он произнес, кровью расплылось по полу. — Да. — Ты никогда не мог меня обмануть, Северус, — произнесла она, неожиданно нежным голосом. — Никогда, за исключением того одного раза, которого ты никогда не мог полностью забрать назад, не так ли? Но знаешь, секрет в том, что я всё знала. Как я могла не знать? Я знала, что ты любил меня, хоть ты никогда этого и не сказал. Снейп смотрел в пол, едва видел кончики её туфель, настоящих и твёрдо опирающихся на изношенные плитки пола. — Разве не так, Сев? Разве ты не любил меня? — спросила Лили. Тон был совсем не похож на её обычный, слишком жестокий, слишком насмехающийся, но его это не волновало. — Да, — повторил он. — Я люблю. — Всё ещё? Меня убили из-за тебя, и ты всё ещё любишь меня? Я была мертва двенадцать лет, и ты всё ещё любишь меня? Прошло столько времени, сотни, тысячи дней, и пропасть между нами шире, чем любой океан, и ты всё ещё любишь меня? Ты знаешь, что даже после моей смерти ты не сделал ничего, чтобы заслужить право быть со мной? — Да, — снова сказал он. — Я никогда в жизни не была такой глупой, как ты, — сказала Лили с улыбкой на губах. — Помнишь, как мы всё рассказывали друг другу? Надежды, мечты, глупые сплетни и планы на будущее? Хочешь, я поведаю тебе секрет, Сев? Он не мог ничего сделать, кроме как смотреть на неё. — Я любила тебя, — сказал она, и её слова обездвижили его. — Я любила тебя. Я вышла замуж за Джеймса, чтобы причинить тебе боль, и если бы ты только подождал, держал бы свой рот закрытым ещё несколько месяцев, год, может два… Но вместо этого ты убил меня. Она рассмеялась, и от звука её смеха его у него побежали мурашки по телу. — Ты знаешь, о чём я подумала в последний миг перед смертью? Я знала, что это был ты. В тот момент ослепляющей боли и, если ты когда-то задавался вопросом, то да, агония была непередаваемой. Я как-то знала что ты был тем, кто предал нас, — произнесла она. Лили отвернулась. Но он не мог перестать слушать её голос, звук его, тембр, по которому он так скучал. — Так ты теперь помогаешь Дамблдору? В попытке загладить свою вину. Очень мило. И ещё Гарри. Ты защитил его, спас от смерти несколько раз, хоть и ненавидишь его больше, чем кого-либо, за исключением себя. Скажи мне, Сев, глубже ли проникает нож в твое сердце, когда ты смотришь на него, когда видишь мои глаза и лицо, так похожее на лицо Джеймса, неоспоримое доказательство того, что с Джеймсом я была намного ближе, чем с тобой? Она замолчала, и он взглянул на неё. Даже сейчас, дрожа от злости, она была прекрасна. Прошло так много времени с тех пор, как он видел её, слышал звук её голоса, стоял настолько близко, что мог бы дотронуться до неё. — Всё это, и этого всё ещё недостаточно, — сказала она. Её зелёные глаза походили на слизеринский изумруд — холодный и жёсткий. — Я тебя никогда не прощу. Он ждал в тишине несколько мгновений, стараясь, несмотря на слёзы, собравшиеся в уголках его глаз, запомнить её облик, пытаясь почувствовать запах её парфюма, тот, что никогда не пах так же ни на ком другом. — Я знаю, — тихо сказал он. — Я всегда это знал. Затем он достал палочку и с трудом прокричал:  — Ридикулус! Боггарт закричал, почти как банши, и влетел обратно в шкаф Люпина. Дверь, вздрагивая, закрылась за ним, и в пустом классе снова воцарилась тишина, будто бы встречи и не было. Снейп стоял, тяжело дыша, посередине класса, в поднятой руке он всё ещё держал палочку, будто бы забыл про неё, смотря на своё собственное бледное потное отражение в зеркальной двери шкафа. Он издал один единственный вздох, и позвоночник, наконец освободившись от прежней жесткой осанки, прогнулся дугой, словно вопросительный знак, позволяя боли на мгновение нахлынуть на него. Но только на мгновение. Постепенно он выпрямился, расправил плечи и опустил руку с палочкой. На его лице появилось обычное бесстрастное и надменное выражение, и он покинул класс. Люпин никогда не спрашивал Снейпа, зачем ему нужно было встретиться с боггартом одному посреди ночи. Снейп всё равно бы не ответил.