То, что всегда с тобой

Три луны назад прибыл юный медведицкий князь в Орду, вызванный нынешним ханом, Цогт-Гэрэлом. За все это время хан ни разу не принял его. Доверенные ханские ближники, его мурзы и нойоны - те часто навещали гостя в его жилище, приглашали медведицких князей и бояр на охоту, на пиры. Отказываться от их приглашения не было возможности. С ними приходилось изображать покорного данника, восхищаться могуществом Великой Орды, задабривать подарками ордынцев, не зная, будет ли от этого польза. По такой дорожке шли сварожские князья, начиная со Святослава Храброго и его отца. Казалось, что так будет всегда. Пятнадцатилетний князь Лютобор Тихомирич галопом промчался на темно-гнедом коне вдвоем с оруженосцем Мстишей, возвращаясь с прогулки. Хотя едва наступало лето, в чжалаирской степи было гораздо жарче, чем в прохладных медведицких краях. Там в любую жару найдется тень от дерева или куста, а если уж совсем невмоготу станет, тут и речка неподалеку, можно искупаться. А здесь ни деревьев, ни приличных кустов, а до Великой от Сарай-Мунлика пять дней пути. Арыки и колодцы, прорытые в степи, ему говорили, высыхают, когда становится еще жарче. По слухам, в самый летний зной воду в чжалаирской столице продавали на улицах, развозя в бочонках. Продавать воду за куны! В Сварожьих Землях такое кому угодно показалось бы нелепым, но здесь, говорят, торговцы водой каждое лето наживались совсем неплохо. Пыль поднималась столбом из-под копыт коней, тянулась длинным следом за спиной всадников. Лютобор Медведицкий скрипнул зубами в такт своим мыслям, и сразу почувствовал, как на них заскрипел песок. - Поедем обратно, Мстиша, - обернулся он к оруженосцу, державшемуся позади на половину лошадиного корпуса. - Я здесь скоро поджарюсь, как лещ на сковородке. - Ко мне это "скоро", пожалуй, уже не подходит, - юношеским ломающимся голосом ответил Мстиша, русый круглолицый подросток с веселыми глазами. - Я, того и гляди, растаю и утеку в степную пыль, и ты, государь, лишишься оруженосца. Медведицкий князь усмехнулся, позабыв свою досаду, и, обернувшись, хлопнул Мстишу по плечу. - Спасем тебя от здешнего солнца!.. Даже оно-то здесь не похоже на наше. Даждьбог не согревает землю, как у нас, он гневается на чжалаиров, и не ласкает их лучами, а мечет вниз огненные копья. Они проехали через облицованные цветными изразцами с неведомыми узорами ворота. Городская стена вокруг Сарай-Мунлика была сложена из желтоватого известняка, и была не особенно высокой. Настоящие стены Орды - ее могучие несокрушимые тумены, тысячи тысяч храбрых воинов, потомков завоевателей вселенной. Пока они владеют всей степью, столице Великой Орды некого бояться. Стена нужна была прежде всего затем, чтобы держать рабов внутри, ну и потому, что любому городу полагалось быть окруженным стеной. В воротах ожидали конные стражи, облаченные в кожаную броню. Они сидели в седле неподвижно, как изваяния, словно и не чувствовали удушающей жары. Подъехав ближе, князь Лютобор молча достал из кошеля медную пластинку, дающую ему право ездить свободно. Чжалаиры посторонились, позволяя проехать. Князь с оруженосцем проехали мимо торговых рядов, занимавших едва ли не половину города. Сегодня был не базарный день, и лишь несколько человек на всякий случай принесли продавать свои изделия. Старинных чжалаирских юрт не найти было в Сарай-Мунлике. Они встречались лишь в степных кочевьях поодаль от города. Чжалаирская знать обитала в каменных дворцах, а простой народ - в саманных мазанках. Дерева здесь было слишком мало, чтобы чжалаиры могли строить из него. В саманной хижине, разве что побольше прочих, поселили и медведицкого князя со свитой. В первые дни такая постройка с плоской крышей казалась Лютобору непрочной. Он все ждал, что хрупкая глиняная стена того и гляди начнет крошиться. Но постепенно привык, хотя избой назвать саманную хижину все равно язык не поворачивался. Привыкнешь и не к такому, что ж... Уже три луны они здесь, и не похоже, чтобы дело хоть немного с места сдвинулось. Молодой князь вспомнил, как провожала их с Брониславом сестрица Белослава, как пожелала ему, обнимая на прощание: "Терпения тебе перед чжалаирами, брат! Выдержи все, не погуби нас всех напрасной горячностью!" И поглядела на него твердо, как мужчина, не рыдала и не выла на прощание, как их тетка боярыня Зимина и другие женщины, что провожали своих родных в Орду. Белослава - настоящая княжна древнего рода, не знающая страха и женской слабости. Повезло ему иметь такую сестру. Сама еще совсем молодая, она всегда заботилась о них с Брониславом, как могла бы мать. А он еще даже мужа для сестры найти не позаботился. Если доведется благополучно вернуться домой, надо будет поискать мужа для Белославы - чтобы и ее был достоин родом и собственными заслугами, и для него, медведицкого князя, сделался бы братом, чтобы не пропало родство даром. Князь остановил коня возле домика, окруженного небольшим садом. Из пристройки выбежал конюх, принял обоих лошадей. Лютобор, погруженный в свои думы, день ото дня все более невеселые, вошел в хижину, едва не приложившись макушкой о притолоку. Нарочно, что ли, такие низкие потолки сделали, чтобы рослым "свархам" почаще приходилось гнуть шею? Вполне могли, это по-чжалаирски. Он стремительно распахнул дверь и остановился на пороге - высокий юноша, плотно сложенный, с широкими плечами, отлично развитый для своих лет. Над верхней губой его, если приглядеться, уже виден был первый пушок. Еще год-два - и медведицкий князь будет выглядеть совсем взрослым мужем. Жесткие черные волосы его растрепались после быстрой скачки, покрылись пылью, как и темно-красный кафтан. Большие темные глаза пристально окинули находившихся внутри. Увидел тысяцкого - боярина Зимина со старшим сыном Тихомиром, князя Аджарова, Белецкого, и еще нескольких ближних к престолу бояр. Эти люди, по сути, правили Медведицким княжеством во время его малолетства, опекали его, согласно отцовскому завещанию, и в Орду также приехали, сопровождая своего питомца. То есть, двоих питомцев. На лавке, запрокинув голову, лежал младший из медведицких князей, двенадцатилетний Бронислав Стемирич, двоюродный брат Лютобора. Он прижимал к носу окровавленную мокрую тряпку, нижняя губа его тоже была рассечена. - Ого! - присвистнул Лютобор. - Кто это тебя так, братец? Бронислав поднял голову, ответил, хлюпая разбитым носом: - Да состязался тут в скачках с одним мальчишкой... с сыном мурзы Тулуя. Он ко мне пристал - давай да давай поскачем наперегонки. Я согласился, да и обогнал его! А он сразу - кулаком в нос! - Говорю тебе, княжич, нельзя давать чжалаирам повод! - осторожным шепотом вмешался тысяцкий. Но у князя Лютобора от такого известия даже повеселели глаза. - Но ты-то, надеюсь, дал ему сдачи? - спросил он брата. - Ага! - задорно воскликнул Бронислав. - У него теперь под обоими глазами вот такие синяки! Из груди боярина Зимина, туго стянутой вышитым золотом кафтаном, вырвался глубокий вздох. - Да понимаешь ли ты, что натворил? Ссориться с чжалаирами среди самой Орды, бить наследника знатного рода - это может обернуться всеобщей гибелью! - Что же, по-твоему, пусть чжалаир бьет сварожского князя? - заступился Лютобор за брата. - Не надо было вовсе соглашаться состязаться с ним! Следовало мудро устранить самый повод к распрям. Извинился бы, сказал, что не надеешься на победу. - назидательно проговорил тысяцкий. Окровавленная тряпка вдруг полетела в угол. Бронислав вскочил на ноги, яростно сжимая кулаки, как будто и с боярином готов был драться. - Это почему же я не надеюсь на победу, если я как раз победил?! В кои-то веки показал проклятому чжалаиру, на что сварожане годятся! И в драке тоже мой был верх! Боярин Зимин аж побагровел, не то от жары, не то от злости, а сын его насмешливо прищурился. - Готовь теперь куны, великий князь! Мурза Тулуй, наверное, уже бежит жаловаться хану, а то и самому темнику Улзию. Дорого медведицкой казне встанут синяки его сына. Князь Лютобор пристально взглянул в лицо молодого боярина, красивое и смелое, украшенное уже, хоть и небольшой, настоящей бородкой. До сих пор молодой Зимин с ним и с Брониславом обращается как с несмышлеными детьми. Порой Лютобору становилась неприятна его надменность. - Честь медведицких князей стоит, чтобы за нее заплатить! Я горжусь тобой, Бронислав Отважный. Ты первый показал чжалаирам, что они не так уж и непобедимы. Младший князь просиял от похвалы брата. Зато боярин Зимин чуть не всплеснул руками, слушая такие речи своих воспитанников. Он ли сам не учил Лютобора, сына своей младшей сестры Сбыславы, почтению перед Ордой? Не говорил ли, что сварожане перед ней - все равно что несовершеннолетний отрок перед старшим в семье, коему не подобает выходить из повиновения? Но эти дерзкие мальчишки будто с цепи сорвались. От того ли, что выросли без родителей, и отродясь не слушали никого, кроме себя... Покойный князь Тихомир Тихомирич был вовсе не похож на своего сына. Осторожный, уважительный, он никогда не навлекал гнев чжалаиров, тогда как Лютобор... Верно говорят, что иногда Макошь, Хозяйка Судеб, сама незримо подсказывает родителям, какое имя подойдет ребенку в дальнейшей жизни. Только лучше бы поскорей умнел молодой князь, пока не дождался ордынской грозы над деревянными стенами Крепости!.. Как бы в подтверждение мыслей первого боярина, без стука отворилась дверь. На пороге появился чжалаирский нойон со знаком сотника на плече. Найдя взглядом князя Лютобора, передал ему пергамент, исписанный причудливой вязью. - Единственный в мире, хранимый Тенгри, ясноликий хан Цогт-Гэрэл, призывает тебя, медведицкий князь, в три часа после полудня, - обведя взором присутствующих, гонец добавил после паузы, как, очевидно, было ему велено: - И своего брата возьми, конечно. И ваших наставников - должен же хоть кто-то взрослый разъяснить вам смысл речей повелителя. Медведицкий князь побелел от гнева. Давно, казалось бы, пора уже сварожанам привыкнуть ко всему. Оказался в Орде без цепей и колодок - уже чувствуй себя счастливцем. Но его все же больно задевало, когда его оскорбляли при собственных боярах. Нельзя было считать, будто так и должно быть. Пусть чжалаиры были сколь угодно сильны, хотя бы в них нынче соединялись великий Монх-Оргил с Ерден-ханом, чего на самом деле не было, - Лютобор Медведицкий признавал за ними лишь силу, но не законное право. Как бы в тон ему, насмешливо заговорил князь Ратисвет Аджаров, сорокалетний черноволосый и чернобородый красавец. При появлении чжалаиров он не вставал из-за стола - имел право, будучи сам потомком чжалаирского хана, еще в давние времена переселившегося в Сварожьи Земли. - Сколько там у них сменилось-то этих "хранимых" и "ясноликих"? Пятеро за последние несколько лет, или шестеро уже? - Шестеро! Говорят: когда везешь подарки хану, сперва спроси, тот ли еще на престоле хан, или уже другой! - князь Бронислав звонко хлопнул в ладоши. Но у старшего его двоюродного брата были уже вполне взрослые и мысли, и заботы. Он задумчиво проговорил, сбросив с себя запыленный кафтан и оставшись в сорочке, вышитой сестрой Белославой: - Это верно, ханская власть теперь немногого стоит. Нынешний-то Цогт-Гэрэл трон получил лишь руками темника Улзия. Тот распоряжается всем: и войском, и державным советом, и казной, а хану остается один его гарем. Улзий много ханов повидал, иных сам спровадил к Тенгри. Самому-то ему ханом стать не светит: безродный, даже и не чжалаир, а коман. Так он своего хана на престол возвел, играет им, как скоморох паяцем... А все равно, и перед таким кланяться придется! - он махнул рукой, словно досадуя на самого себя за то, что завтра предстоит сделать. Боярин Зимин же взглянул на юного князя с таким видом, словно хотел заткнуть ему рот. - Помолчи, государь, осторожнее! Здесь кругом соглядатаи!.. - Вот прямо здесь, среди нас? - переспросил князь, оглядывая присутствующих. Мстиша, а за ним и Бронислав, так и покатились со смеху. - Ты понимаешь, что я хочу сказать! - возразил тысяцкий. - Осторожней будь, государь! Уж на что коварны чжалаиры, а этот змей Улзий, - боярин огляделся по сторонам, точно ожидая, что "змей" уже слушает откуда-то, - так вот, он еще хитрей прочих! Завтра ни в чем ему не перечь, бойся его раздразнить!.. - Хорошо, - Лютобор Медведицкий отошел к стене и замер, ссутулившись. - Буду бояться, - его голос, только что вполне мужской, сорвался на полуслове. Мстиша, умевший всегда поладить с князем, и тут подошел без опаски. - Не хочешь ли, государь, умыться с дороги? Я тебе уже и воды припас. - Давай. Выйдя во двор, Лютобор с наслаждением плеснул себе в лицо холодной водой из таза, что держал оруженосец, смывая с кожи степную пыль. Затем вытер лицо и руки вышитым рушником. - Есть хочешь? - поинтересовался Мстиша. - На поварне зажарили двух дроф, что мы подстрелили вчера, и еще кусок дикой лошади. И хлеб свежий испекли. - Давай, - совсем оживился князь. Он и вправду проголодался во время поездки, да и хороший ужин поможет отвлечься от печальных мыслей. За ужином сын тысяцкого, Тихомир Зимин, кривя губы, глядел, как ест князь, его двоюродный брат. Мальчишка, невоспитанный мальчишка, и ничего более! Готов вечно питаться, как в походе, одной дичью, да вяленой кониной, как простой дружинник, лишь бы побольше дали. Хоть зажарь ему ворону, и то не заметит. Это ли великий князь, потомок Святослава Храброго! Можно подумать, что его подменили в колыбели сыном какого-то смерда. Разве от такого князя можно ждать почтения к древним родам, или хотя бы уважения к своей родне? Ему уже сейчас его оруженосец дороже урожденных бояр... А на следующий день князья Лютобор и Бронислав со своей свитой явились в сопровождении чжалаирского отряда в Золотой Дворец, к престолу Цогт-Гэрэла. Прошли по мозаичному полу, расписанному яркими красками, так что пол казался широким степным раздольем, по которому бежали табуны разномастных коней. До того искусной была роспись, что казалось, ветер колышет травы, развевает гривы коней. - Красиво все же, - шепнул Бронислав на ухо старшему брату. Лютобор кивнул, мрачнея еще больше. Он видел в залах, что они прошли, изящные фарсийские ковры, изваяния драконов и неведомых птиц, прекрасные статуи женщин и воинов, резные кадильницы, над которыми клубился разноцветный ароматный дым. В какие времена и из каких стран все это было собрано, - теперь уж и не узнать. Медведицкий князь поднял глаза к потолку тронной залы. Там было в точности воспроизведено Высшее Небо, как представляли чжалаиры. В середине располагался золотой престол Тенгри-хана, изображенного в виде могучего воина с синими глазами и в синих одеждах. С ним рядом в небесной дали, выше облаков, сидели его жены и дети, и другие благожелательные духи. Подальше были люди, достойные после смерти попасть на небо. В левом нижнем углу, за краем неба, показана была пустыня, где скитаются души злодеев, не принятых в царство Тенгри. Невольно залюбовавшись картиной, Лютобор Медведицкий нахмурился, отгоняя неуместное восхищение. - Награбленное! - шепотом бросил он. - За годы своего владычества они столько натащили богатств, что им, конечно, ничего не стоило нанять самых лучших мастеров, чтобы разукрасили их разбойничью берлогу понаряднее. А самому вдруг подумалось: вот если бы Медведица и другие сварожские города не были вынуждены большую часть своей казны тратить на военные расходы да на дань ненасытной Орде, - могли бы тоже приглашать самых искусных иноземных художников, да и своих выучить не хуже. Украсили бы Крепость не хуже Золотого Дворца, поставили бы в медведицком святилище прекрасные изваяния Богов. Но увы - проклятые чжалаиры одним себе позволили любоваться красотой. На золотом троне, покрытом, по старинному обычаю, белой кошмой, сидел владыка Великой Орды - Цогт-Гэрэл-хан. Он был еще относительно молод. Всего год назад сделался ханом с помощью темника Улзия, нежданно-негаданно сделавшего на него ставку среди дворцовых распрей. Теперь хан высокомерно глядел на явившихся к нему свархов. Темные глаза на смуглом лице, украшенном редкой полоской черных усов, словно бы смотрели сквозь вошедших, точно их фигуры были прозрачны. Маленькие руки играли кистями шелкового пояса, повязанного поверх синего халата. - Кто вы такие? - поинтересовался Цогт-Гэрэл, хоть, конечно, прекрасно знал, кто явился к нему. - Князь медведицкий Лютобор с двоюродным братом Брониславом и боярами! - ответил юный князь на довольно правильном чжалаирском языке. Вокруг хана, восседавшего на престоле, собралось довольно много людей. По сторонам выстроились, как изваяния, рослые воины в алых халатах и стальных бронях, личные тургауды - телохранители хана. Ниже ханского трона сидели на коврах, поджав ноги, его советники и полководцы, самые знаменитые ордынские вельможи. Внимание Лютобора Медведицкого привлек один из них, одетый скромней прочих, в почти не украшенном черном халате, сшитом из тонкого шелка. На вид этому человеку казалось около сорока лет. В отличие от многих чжалаиров, он не брил голову, и черные гладкие волосы косицами спадали ему на плечи. Несмотря на степной загар, лицо его все равно казалось бледнее, чем у прочих чжалаиров, а небольшая черная бородка зрительно сужала его. Этот человек, казалось, не обращал на медвединцев большого внимания, но молодой князь не усомнился, что тот заметил все. "Вот ты какой, всемогущий Улзий!" - понял Лютобор. По описаниям своих людей, бывавших в Орде, он сразу узнал "делателя ханов", выдвинувшегося из простых воинов. Улзий оседлал кровавую волну мятежей, как свирепого коня, и на ней взлетел на самый верх, какого только мог достигнуть безродный. А поперек тронного зала натянута была цепь из чистого золота, на высоте чуть выше пояса. Медведицкий князь разом оглядел ее. Ни отцепить, ни перепрыгнуть. И чжалаиры ухмыляются в ожидании: не иначе как придется под ней пролезать на четвереньках. Толстые щеки Цогт-Гэрэла лоснятся от предвкушения, как будет унижен свархский князь. Но нет! Такого удовольствия им Лютобор Медведицкий доставить не мог. Почувствовав, как боярин Зимин украдкой касается его плеча, он сбросил его руку. Стремительно выхватил меч и, прежде, чем воины в алых халатах окружили его, с оттяжкой ударил по золотой цепи. Силой молодой князь в пятнадцать лет уже не уступал иным взрослым мужам. Цепь звякнула и повисла. Убрав меч в ножны, Лютобор поклонился золотому престолу, стоя в окружении тургаудов. Спутники его помертвели от ужаса. Один только юный Бронислав схватился за меч вслед за братом, но князь Аджаров перехватил его за руку. Воины в алых халатах, выхватив сабли, ощерились, как стая волков, ожидая лишь команды от своего повелителя. Но вместо того услышали хриплый, булькающий смех "ясноликого" хана. Тот хохотал все громче, и чжалаирские вельможи тоже стали покатываться со смеху, хлопать ладонями по коленям и бокам. Даже Улзий смеялся со всеми, хоть и более натянуто. Закончив смеяться, Цогт-Гэрэл указал на разрубленную цепь: - Золото - мягкий металл, коназ Лютобор. Если бы цепь была железной, тебе пришлось бы еще подрасти, чтобы разрубить ее. - Не беспокойся, повелитель: я быстро расту, - отвечал медведицкий князь. Сзади шептали на все голоса его бояре: "Княже! Княже, берегись!" Впереди на золотом троне сидел владыка Великой Орды, прямо под изображением Тенгри, и многозначительно глядел темник Улзий. - Чжалаирские неутомимые кони и тучи стрел, летящие в цель, чжалаирские булатные сабли и крепкие арканы, несокрушимая храбрость чжалаирских воинов - вот цепь, которой вы никогда не сможете разрубить, - назидательно произнес Улзий. - Так повелось в Сварожьих Землях со времен Ерден-хана, - подтвердил медведицкий князь. Хан махнул рукой ему подойти ближе, и тургауды расступились перед Лютобором. Подойдя ближе, он увидел, что ноздри у Цогт-Гэрэла раздуваются от гнева, не то подлинного, не то напускного. - Отвечай мне, коназ Лютобор: почему без спроса именуешься великим князем? Отчего отобрал ярлык у вышеградского коназа? К счастью, у Лютобора давным-давно было обдумано, что на это говорить. Еще на Медведице все решил вместе с боярами, и сказать не побоится. - Не я силой отобрал ярлык - князь вышеградский, Лютобор Мезамирич, сам отдал его, и клятву на мече мне дал не оспаривать его больше. Потому что понял - не одолеть ему моих войск. А зачем тебе, повелитель, доверять власть слабому, если есть более сильный? - Кроме того, ярлык-то был от Ашин-хана, а того уж давно в живых нет, - вмешался боярин Зимин, боясь, что князь об этом вовсе не скажет. - Верно, Ашин-хан не был настоящим повелителем, избранным Небом, - возвел глаза к сидевшему над облаками Тенгри. - Лишь теперь на престол взошел истинный великий хан, приказы которого священны для Сварожьих Земель. Цогт-Гэрэл, выпятив толстые губы, глядел то на первого боярина, то на князя. Ему и лестно было, что его именуют единственным настоящим повелителем, и уступать медвединцам сразу не следовало. - Приказ любого хана священен для его данников, - произнес он угрожающе. Улзий, чуть заметно повернув голову, взглянул на хана своими холодными глазами. - Все-таки медведицкий коназ прав, о ясноликий! Мы даем ярлыки тем князьям, что способны отстоять доверенную им власть. Какой смысл назначать слабых правителей, которых не слушаются их подчиненные? Так делали все великие ханы, начиная с Ердена. Я предлагаю уступить великое княжение коназу Лютобору. И словно на незримую скалу налетел разгорающийся гнев ордынского повелителя. Цогт-Гэрэл только кивнул, мгновенно соглашаясь. - Ты прав, как всегда, мой Улзий. Что ж, посмотрим, чем Медведица докажет, что достойна больше других свархских княжеств!.. Это означало - вынь да положь. И не в счет ежегодной уплаты дани - ее медвединцы в этом году уже платили. Чтобы добиться у хана признания, новоиспеченный великий князь вынужден был дополнительно ободрать свои владения до нитки, да и собственную казну потрясти тоже. И все равно, следовало радоваться еще, что чжалаирам достаточно от него только дани, что вообще весь вопрос свелся к ней. "Докажем, всем вам непременно докажем!" - думал про себя медведицкий князь, глядя, как его слуги вносят в тронный зал ценные меха соболей, куниц, горностаев, золото и серебро, жемчуг, драгоценные каменья, кружева и изящные вышитые ткани, богато украшенное оружие. Чжалаирский хан и его вельможи внимательно разглядывали подношения, щупали, мяли, крутили, пробовали на зуб. Один из них, не удовлетворясь этим, протянул руку к тяжелому золотому браслету на руке у князя Лютобора. - А это отдай мне, коназ! Твой брат вчера посмел ударить моего сына. Только потому что он все-таки княжеского рода, я требую в уплату не крови его, а всего лишь золота. Лютобор, еще больше нахмурившись, снял браслет и, не глядя, передал чжалаиру. Услышал, как Бронислав за его спиной шепчет: "За что платить, проклятые? Я же честно победил!" Но, наконец, чжалаиров, видимо, удовлетворила медведицкая дань. Щелкнув пальцами, Цогт-Гэрэл произнес: - Ты развлек меня, Лютобор-коназ. Теперь поезжай домой. Я был зол на тебя, и хотел говорить совсем не так, но смилостивлюсь на сей раз. Поступлю по образцу своих божественных предков. Но смотри... не обмани меня. Склонившись перед повелителем в последний раз, медвединцы вышли, пятясь. С некоторых пор лишь таким образом полагалось покидать дворец великого хана. Поэтому тот мог до последнего мгновения видеть их лица и представлять, что они чувствуют. Должно быть, они сейчас все равно что приговоренные к смерти, которых помиловали в последний миг. Но после ухода медвединцев Цогт-Гэрэл почему-то не мог найти себе места, даже когда и его советники разошлись кто куда. Он перешел из тронного зала в обширные покои, лег на тахту. Здесь, в большом мраморном углублении, бил фонтан, так что не ощущалось такой удушающей жары. Но хана все равно будто душило нечто незримое. Все, что ни видел вокруг, злило его, внушало отвращение, и ничто не могло развеселить. За дверью стояли его тургауды, так что он чувствовал себя в безопасности; но тогда что?.. Одна из ханских наложниц заглянула было в приоткрытую дверь, но Цогт-Гэрэл закричал на нее, приказав убираться. Хотел отдохнуть, но расслабиться не удавалось, и он начал метаться, как разъяренный тигр, круша драгоценные курильницы, резные столы и скамейки. Наконец, понял - его раздражение связано со свархами, позволившими себе неслыханную дерзость сегодня. Никогда еще ни один сварх не позволял себе обнажить меч в присутствии великого хана. Будь его воля, они бы не ушли из тронного зала живыми. Это все Улзий - сам же придумал повесить цепь, а потом вдруг взял и поддержал обнаглевшего медвединца. И эти намеки, что власть дается сильным - к чему они? Уж не затеял ли Улзий что у него за спиной? При мысли об Улзие хан еще сильнее ощутил то, что уже давно клубилось в нем едким черным дымом, подступало удушливой волной к голове и к сердцу. Это был страх. Он боялся темника Улзия, потому что без его помощи никогда бы не оказался на вершине власти. И, если Улзий захочет сместить его, как прошлых ханов - вознесешься к Тенгри, даже не поняв, что тебя убило. А потому он, хан Великой Орды, обязан его слушаться. Вот и дерзкого медведицкого князя пришлось отпустить по непонятному капризу Улзия. И на большую часть сегодняшней дани Улзий наверняка наложит лапу. Он все время твердит о боеспособности войск, о том, что все воины в Орде должны быть снаряжены не хуже главных туменов. Пугает зреющими мятежами и недобрым соседом с восхода - ханом Дэлгэром. Насчет Дэлгэра было понятно и самому Цогт-Гэрэлу, но как поможет здесь медведицкая дань?.. Вот если бы утопить в Великой реке в одном мешке и Улзия, и Дэлгэра - тогда он был бы свободен! Тогда бы уж смог и со свархами поговорить по-другому, навеки завершил бы дело Ерден-хана, проявившего преступную слабость... Цогт-Гэрэл вдруг усмехнулся, укладываясь на тахту с довольным видом. Есть же способ решить все проблемы разом! Ну, если еще не решить окончательно, то хотя бы показать всем, что решение в твоей власти... Он хлопнул в ладоши, и в тот же миг из неприметной дверцы в стене показался раб. - Найди мне Тургэн-нойона и Айбике, - распорядился хан, наконец-то с блаженством ловя живительную прохладу фонтана. Повелителю Великой Орды не пришлось долго ждать. Спустя короткое время в покои вошли мужчина и женщина. Тургэн-нойон был тысячником в собственном тумене Цогт-Гэрэла, и тот рассчитывал, что, по крайней мере, этот человек служит ему, а не Улзию. Айбике была шаманкой, и не раз своим колдовством помогала избавляться от самых опасных ханских врагов. - Тургэн, где свархский коназ и его свита? - спросил Цогт-Гэрэл. - Он уже уехал, повелитель, - произнес нойон. - Я знаю. Ты возьмешь свою тысячу и поедешь за ними. Настигнешь где-нибудь в степи и истребишь всех. Но только поедете под видом воинов хана Дэлгэра. Это вероломное нападение на нашей земле на наших данников совершил он! Ты меня понял? Подбросьте что-то из знаков Черной Орды. Тэргэн-нойон усмехнулся, узнав, к чему клонит хан. - Я выезжаю, повелитель. Через четыре дня, у Волчьего лога, самое подходящее место... Цогт-Гэрэл махнул рукой, не интересуясь мелочами. Приказ был отдан - значит, в его глазах, все равно что выполнен. Он переглянулся с шаманкой - еще молодой на вид женщиной, одетой как мужчина, в штанах и кожухе из тонкой замши. На груди у нее были начертаны красным таинственные шаманские знаки, и такие же, только синие, виднелись на ее лице, с широкими скулами и острым подбородком. На плечах Айбике носила плащ из вороньих перьев, смешивающихся с ее собственными распущенными волосами, на поясе висели широкие ржаво-бурые перья филина. На голове у шаманки красовалось вовсе нечто невообразимое: не то шапка, не то диадема из медвежьего меха и перьев ворона, делавшая ее на целую голову выше. Услышав приказание Цогт-Гэрэла, Айбике гортанно вскрикнула и ударила в бубен. - Хо! Хо! Давно пора! Я летала на Верхнее Небо Тенгри на скелете принесенной в жертву лошади, и видела там твоих могущественных прародителей: Ерден-хана, Мунлик-хана. Саин-хана... Они говорили: "Мы проявили преступную слабость, не раздавили свархов вовремя, и теперь они вновь подымают голову. Но нынче пришел новый великий хан, самый великий, и он сделает то, чего мы не смогли". - И сделаю! Сделаю! - Цогт-Гэрэл с мальчишеским азартом вскинул обе руки. - Мои предки виновны, что так вышло. Они слишком потакали свархам, были непростительно мягки. Те так и не научились чувствовать над собой твердую руку. Сперва Ерден привечал подлого Святослава, затем и Мунлик позволил уже полудохлому чахоточному князьку и его вероломным наследникам самим собирать дань. Я это исправлю! Я верну баскаков в земли свархов, и никакого Улзия слушать не стану. Но прежде истреби медвединцев, мой Тургэн! - Сделаю! - и военачальник с бесстрастным видом отправился собирать своих воинов. - А ты, Айбике, разрушь все защитные чары на них, если найдешь, и отдай в нашу власть. Шаманка тронула бубен, так что он негромко зарокотал. Несколько раз обернулась противосолнь вокруг своей оси, так что вороновы и филиновы перья на ней развевались, как собственные крылья. - Я буду камлать! Я лишу силы их руки, быстроты - их коней, сделаю их слепыми и глухими, покрою ржавчиной их мечи... - заговорила она таинственным шепотом, ритмично ударяя в бубен. Вдруг ее голос изменился, она сразу насторожилась: - Вижу свархского шамана, он уже близко. У него особая сила, никогда такой не встречала... - С ними есть шаман? - насторожился Цогт-Гэрэл. - Нет, не среди этих, что были тут. Но близко, - задумчиво отозвалась шаманка. - Великий хан, позови сюда моих рабов. Пусть изготовят из глины изваяния врагов твоих - медведицких князей. Пусть принесут котел для зелий, которыми я лишу свархов силы! На следующую ночь в одном из тайных помещений Золотого Дворца состоялось камлание. На каменному полу был разведен огонь, на нем в большом котле варилось зелье, кипя и брызгая пеной на лежавшие по обе стороны глиняные изваяния с грубо намеченными юношескими лицами. Поодаль на кошме сидел хан Цогт-Гэрэл, с интересом наблюдая за Айбике, скачущей верхом на оживленном скелете лошади. Стучали копыта, ударяясь об пол, скрипели кости, добела очищенные муравьями, рокотал бубен, хрипло завывала шаманка свои заклятия. - Лечу на жертвенной лошади в Нижний мир: сквозь пустыню, сквозь каменную бесплодную теснину, сквозь озеро, полное огня! Там стоит хрустальная гора, а в ней непобедимый Монх-Оргил некогда заточил всех черных мунгусов, взяв с ним клятву впредь служить его роду. Беру ключ, отпускаю на волю всех мунгусов: ради потомка нашего и вашего повелителя, спешите, отыщите его врагов, медведицких князей, свяжите им руки и ноги, сожмите им горло, закройте им глаза! Да никто во всех трех мирах мне не помешает! Цогт-Гэрэл с интересом разглядывал пышные бедра и стройные ноги женщины, покачивающейся на конском скелете. Сейчас бы ее, пока камлание горячит кровь им обоим... Но нет, нельзя: придется подождать, пока она закончит камлать. Нельзя прерывать шамана во время камлания, иначе он может умереть, и уж во всяком случае, у него тогда ничего не получится. А Айбике долго кружилась противосолнь на конском скелете, подбрасывая в свое зелье все новые колдовские снадобья, пробуя его сама, обрызгивая оба изваяния. В отблесках пламени они казались живыми связанными юношами. Их лица кривились и искажались от боли. Айбике же неутомимо вертелась вокруг них, колотила в бубен, выкрикивала все новые заклятья. Наконец, сунула обе руки в кипящий котел и, не почувствовав ожога, достала два стальных ножа. Один за другим, они вонзились в грудь глиняных изваяний.