Я всегда испытываю счастье

      По комнате разносилось надоедливое жужжание бьющейся об потолок мухи. На свет одинокой в комнате, но яркой лампочки уже слетелись комары, мухи, какие-то мошки и даже мотылек; как бы старательно Уман не задвигал окно плотными шторами и не требовал того же от Бортника, Лева никак не мог избавиться от привычки раздвигать их обратно, особенно по утрам, пропуская солнечные лучи во внутрь. К вечеру это забывалось, и их ожидало целое нашествие копошившихся повсюду насекомых. — Это невыносимо, — проворчал Шура, поднимаясь из-за стола и высоко задирая голову кверху в попытках рассмотреть, сколько же бестий жужжат под потолком. Пару минут он просто их высматривал, и лишь после, не глядя, подхватил со стола какой-то журнал и подтащил себе стул, собираясь хотя бы попытаться кого-нибудь прихлопнуть. Но в глубине души мужчина с самого начала понимал, что это не кончится успехом.       Вскоре этот скрученный в рулон журнал обрушился своим внушительным (для журнала) весом прямо на голову Бортнику. И еще стоит погадать, было сделано это случайно или умышленно. — Ай! — все же скорее с неожиданности воскликнул Лева, потирая ушибленное место. И поднял вопросительный взгляд на Шуру; забавно, но видеть его стоящим на табуретках и стульях ему приходилось куда чаще, чем можно было бы подумать. — Ты чего делаешь? — Да, блять, кто опять мало того, что оставил шторы нараспашку, так еще и окно настежь раскрыл?       Бортник еле сдержал смешок, наблюдая за до ужаса недовольным лицом Умана. Тому, правда, было не до смеха; треклятые насекомые все еще не давали ему покоя. А ведь он так и не сумел прихлопнуть хотя бы одну букашку! Был бы от этой букашки хоть какой-то толк. — Да че ты ржешь? Сам их сюда напускал! — также не давал он Леве спуску. — Давай, пиздуй сюда. — Зачем? — с трудом подавив желание улыбаться, поинтересовался тот. — Меткость тренировать будешь, — на полном серьезе ответил ему Уман. — Давай, попробуй прибить кого-нибудь. А я пока за... хуй знает, вареньем каким-нибудь, что ли, схожу.       Шура слез со стула, передавая журнал Леве. Тот переступил с ноги на ногу, о чем-то призадумавшись. А после посмотрел на Умана с поистине несчастным видом. — Что, букашек жалко? — недовольно проговорил Шура. — Давай не отлынивай! Я ни работать, ни спать с ними не смогу... Вот кого жалеть надо — меня. Меня, Левчик, не букашек. — Да Бог с ними, с букашками, — отмахнулся Бортник. — Ты варенье мамино испоганить ради их истребления готов! — Тьфу, — покачал головой Уман, хмурясь, и вышел из комнаты. Лева улыбнулся ему вслед. Отложил журнал в сторону и с любопытством поднял голову к потолку, чуть прищурившись от света лампочки.

***

— Ты что, серьезно? — направившись за Шурой, Бортник застал его за поеданием того самого варенья. — Я-то думал, что ты готовишь оружие массового поражения против несчастных мух. — Сам же сказал — варенье мамино! Смог бы устоять? — кажется, Умана даже отпустила ненависть к насекомым. У него явно была одна общая с ними черта; обоих было сложно отлепить от варенья.       Лева прошел к нему в кухню, по пути поставив кипятиться чайник. — Вернувшись в комнату, ты снова возненавидишь и мух, и варенье, и меня, — не смог он удержаться от комментария. — Не напоминай. Иначе варенье окажется у тебя на голове, и вот те на — оружие массового поражения! — подтянув ноги к себе, хмыкнул Шура. — И мухи все слетятся, и тебя не видать еще полночи, пока всю эту красоту выводить в ванной будешь. — Ладно, ладно, я понял, — сдался Бортник. — Больше никаких окон и раскрытых штор. — Очень на это надеюсь.       Лева отошел к окну, на подоконнике которого покоились пачки сигарет с зажигалками, и прикурил. — Ну вот что за глупые привычки — не одно, так другое, — снова проворчал Шура. Бортник вопросительно посмотрел на него. — Вся кухня провоняет, мы же тут едим. Иди на балкон, или хотя б форточку раскрой. Сколько не говори, в одно ухо влетело, в другое... — Налетит кто — я не виноват, — предупредил Лева, потянувшись к ручке. — Не, постой! — остановил его Уман. Нехотя поднявшись со своего места, он выключил свет и вернулся обратно. Повелительным тоном произнес: — Теперь открывай.       Бортник усмехнулся, покачав на это головой, но все же открыл форточку. Выпуская дым от сигареты на улицу, он присматривался к огням ночного города и чувствовал в этот момент себя самым счастливым человеком на земле. А ворчащий под боком по поводу и без Шурик лишь усиливал это чувство. Ведь куда без этого ворчуна; уже и жизнь была бы совсем не та. — Тебе там не дует? — снова подал голос Уман. У окна всегда был сквозняк, а от открытой форточки поддувало даже сидящему в стороне Шуре. — А? — отвлекся от своих мыслей Лева, оборачиваясь на него через плечо. — Да не, нормально. Все равно я уже докурил.       Потушив окурок в пепельнице, Бортник помахал рукой, прогоняя последние клубы дыма; и прикрыл форточку. — Слушай, давай станцуем? — предложил вдруг он, поворачиваясь к Шуре. Правда, в темноте он разглядел лишь его силуэт.       Уман подавился. — Станцуем? — переспросил он, хотя знал, что ему не послышалось. — Ты что, на сцене не наплясался? — На сцене это другое, — ответил Лева. — Ты же знаешь. — Ну вот и пляши себе, сколько влезет.       Бортник слабо улыбнулся; глаза уже привыкли к темноте, и он прошел по кухне, вытянув Умана к себе из-за стола. — О, нет, — запротестовал Шура. — Я не хочу с тобой танцевать. — Да ладно тебе, — отозвался Лева, ухватив его одной рукой за талию, а другой аккуратно потянув к себе за локоть; Уман все равно попытался улизнуть. — Харе, — буркнул Шура, отпихивая от себя руки Бортника. — Запишись на танцы и пляши там, с девчатами какими-нибудь. — Я с тобой, может, плясать хочу, — заспорил Лева. — Запишусь к девчатам. Обязательно запишусь. А сейчас станцуй со мной ты!       Уман шумно вздохнул; Бортник знал, что после этого он перестанет вредничать. — Не отъебешься ведь, — для приличия проворчал Шура. — Ладно, хрен с тобой...       В ответ на это Лева улыбнулся и протянул руки в его сторону. С неохотой, но Уман все же сделал шаг обратно к нему. Чтобы не чувствовать себя глупо в тишине, Бортник принялся что-то негромко напевать, а Шура, хоть и подумал про себя в очередной раз, что это звучит не менее глупо, все же решил промолчать.       С каждым разом движения Умана были все легче, и Лева замечал это невооруженным глазом. Пока Шура не думал о нелепости происходящего, все становилось проще. Однако, мужчина всегда сбивал себя именно этим, а Бортник решал учить Умана танцам не совсем вовремя. В этот раз их прервал свист закипевшего чайника. Оба притормозили — Шуре внезапно захотелось поскорее прекратить, а Лева даже не сразу понял, что произошло; первым очухался Бортник и, выпустив Умана, выключил чайник. А после не сдержал смешка, склонившись над плитой. — Дурень, — усмехнулся в ответ Шура, отряхнув одежду на себе; после включил на кухне свет. — Просто это очень нелепо, — продолжал посмеиваться Лева. — А я сколько раз говорил... — уже было хотел сумничать Уман, но Бортник покачал головой. — Я не про танцы, — успокоившись, сказал он и выпрямился. — Про то, как нас прервал чайник. — О, боже, — лишь выдохнул в ответ Шура. — Чайник — мое единственное спасение от твоих танцулек. — Я бы мог с этим поспорить, — лукаво улыбнулся Лева. Уман промолчал; и полез за кружками в полку.

***

      На утро Бортник снова раздвинет шторы в стороны и прикроет глаза, наслаждаясь греющим весенним солнцем, выглядывающим из-за горизонта. Раскроет окно и высунет туда голову, вдыхая свежий воздух; прохладный ветер растреплет ему волосы, ударит прямо в лицо, но Лева лишь улыбнется новому дню. Выходя из комнаты, он прикроет за собой окно, оставив небольшую щелку. И отправится на пробежку, совсем забыв о шторах и обещаниях исправиться.       А Шура проснется позже, из-за дующего ему в спину сквозняка, светящего прямо в глаза солнца и назойливо бьющейся о потолок новой партии насекомых.