Зависть насквозь

«сними с меня черное платье чертово черное платье! угрюмо и нежно касаясь натянется ткань парусами. я запутаюсь кистью в змее рукава и платье порвется на раз-два-раз-два. я хочу черное платье!»

2011 год       Когда прозвучали последние аккорды моего выступления, я, пылая жаром летней хмари, ввалилась в гримёрку и, с разбегу растекаясь по стулу, расслаблялась под прохладой вентилятора. Чёрт бы побрал этот день: этот фест, эту жару, это чёрное платье, к которому так и липло назойливое злобное солнце, эти чёрные ботинки, в которых ног я уже не чувствовала, эту невозможность выпить что-то крепче кефира, мать его! Я с таким трудом приходила в форму. Облившись водой из бутылки, я закрыла глаза. Гул многотысячной толпы сливался с шумом вентилятора и с послеполуденным стрекотом кузнечиков, мне казалось, меня на какое-то время унесла тяжёлая дрёма, как из шума толпы вырвался звук чьего-то истеричного голоса, и не успела я доосознать, что голос мне до душевного скрежета знаком, как в палатку неловко и с лёту ввалилась красная, потная, взъерошенная и, очевидно, пьяная Светка. — Опа, ну здравствуй, мать всея Руси! — она отвесила мне шутовской поклон, а потом, распрямившись и подбоченясь, начала рассматривать меня, щурясь и потирая указательным пальцем подбородок. — Как ты прошла, Сурганова? — я нарочито устало подняла на неё глаза, — Я же просила никого не пускать… — А я умею договариваться, — она подошла ко мне ближе, и сладкий запах коньяка ударил мне в ноздри, я сделала глубокий, почти взахлёб вдох. — Чёрт, что ты тут забыла? Зачем опять пришла? — Света густо и грубо засмеялась, картинно развела руки в стороны и удивлённо подняла брови. — Как некрасиво, Диана Сергеевна, — она наклонилась, говоря мне прямо в лицо, врываясь в моё пространство своим дыханием, смешанным с парами алкоголя и вкусного табака. Её пьяное веселье было наигранным: на щеках ещё не остыли серебристые дорожки, глаза опасно блестели не до конца пролитыми слезами, а губы припухли, — Почему, интересно, только твоему величеству можно ни с того ни с сего врываться в мою жизнь, переворачивать всё с ног на голову и как ни в чём не бывало, просить:"Трахни меня!»? — она положила горячую ладонь мне на колено и надавила на него. Я живо вспомнила наш последний раз: как я, впечатанная в кожу дивана почти в полубессознательном состоянии, извивалась в Светкиных руках от какого-то невозможно бесконечного оргазма. — Я решила, что мне тоже так можно… — она резко сжала подол моего платья и дёрнула его вверх по ноге, но я, моментально отреагировав, потянула его обратно. Ткань затрещала и разошлась. Я тихо охнула, но Света, казалось, не обратив внимание на разорванное платье и моё изумление, была полна решимости сломить моё сопротивление: она навалилась на меня, в то время как её руки, настойчиво сжимая мои ноги, пробирались под подол. — Светка, хватит! Прекрати! — я откинула её руки, она слабо отшатнулась от меня но, продолжая с презрительной усмешкой на лице, хрипло меня подначивать: — Что так? С каких пор ты стала недотрогой, дорогая? Я исподлобья посмотрела на злорадствующую Сурганову. — С таких… — Неужели до сих пор не оправилась после родов? — она как будто издевалась надо мной, мои руки сжались в кулаки и жар окутал голову, я схватила Свету за майку и притянула к себе: майка, стянутая рукой, открыла моему взгляду Светкин живот, трогательный живот юной девочки, весь исчерченный, исполосованный — шрамы, шрамы, шрамы… — Светка, это, правда, было больно… очень… Её лицо растаяло и растеклось, как ледник, исходя слезами, она всхлипнула, подошла ко мне, присела возле и, обняв руками мои ноги, уткнулась лицом. От её прикосновения я непроизвольно дёрнулась, и внутренние мышцы свело холодом, я сжала бедра. — Я правда не могу… — Динь, прости меня. Пожалуйста! Я такая дура! Она, цепляясь за рваную ткань, тыкаясь носом в мои колени, целовала их, размазывая слёзы по коже, и шепотом просила: — Родная, позволь мне… — осторожно закручивая платье на моей талии. Она мизинцем поддела бельё и, отодвинув его в сторону, провела подушечкой среднего пальца по моей промежности. Я сжала её запястье. — Не надо! — иррациональный страх начинал подниматься к моему горлу. — Тсссс, — Света прижалась губами к моей коже, и, двигаясь вперёд, успокаивала своим горячим дыханием. Я зажмурила глаза. Тепло её выдохов окутало меня между ног, она больше не прикасалась руками, только её мягкие губы как будто украдкой приникали к моей сухой плоти, с нежной и молчаливой просьбой довериться и забыть боль. Я взглянула вниз: в этот момент её язык скользнул по моему клитору и, густо смачивая меня своей слюной, настойчиво задвигался, расслабляясь вниз и напрягаясь вверх. Света вылизывала меня с методичностью и наслаждением голодной кошки, вылизывающей блюдце со сметаной. Капли тягучей смазки вытекли из меня. Я тяжело выдохнула и непроизвольно шире раздвинула бедра. — Да, моя хорошая. Вот так, — Света смяла руками мои икры, и томно очертила языком мой вход. Горячая волна возбуждения затопила моё нутро. Я подалась вперёд и, зарывшись пальцами в Светкины волосы, низко застонала. Моё тело наконец сдалось: я почувствовала как дрожь свела внутренние мышцы моих бедер, когда Света, втягивая меня в свой рот, погрузилась в мою глубину, но я этого уже не заметила. Разрядка пронзила меня как рапира: резко, остро, больно, во весь рост…