Зависть насквозь

«riot ripe riot — кузнечик в камине.»

2013 год.       Когда я обнаружила на столе, среди прочей макулатуры со счетами и рекламными листовками, конверт с марками и аккуратно написанными адресами получателя и отправителя, сомнений в том, кто мог это сделать, у меня почти не было. Диане Арбениной от Светланы Сургановой. Красивые жесты и пустая голова. И, наверно, везение, чтоб её. Почта пришла, а дома только я. Мне даже дурно стало от мысли — кто мог наткнуться на это письмо, что бы она там не понаписала. И тогда ей бы точно не поздоровилось. Дура. Я грубо распотрошила конверт и плеснула виски в бокал: читать Светкину писанину на трезвую голову, даже в час после полудня, — не самая многообещающая затея, особенно для меня, особенно сейчас. «Здравствуй, Динька! Я сразу, что называется с порога прошу у тебя прощения за это послание, то есть письмо, конечно. Прости меня! Не буду пытаться скрывать, но сейчас я очень пьяна. Настолько пьяна, что надеюсь и уповаю на то, что отправив это письмо и проснувшись завтра, я просто не вспомню об этом безрассудном, не выдерживающем никакой критики поступке. Я, конечно, понимаю, что никаких эмоций, кроме злости и раздражения, этим жестом у тебя не вызову. Поэтому ещё раз прости! И тем не менее.» Всё понятно, всё встало на свои места: пьяная Сурганова и чистый лист бумаги. «Я хотела, знаешь, просто хотела сказать, что ты стала очень красивой. Ты и раньше была, но сейчас особенно. Я смотрю на твои фотографии и вижу особый свет. Материнство тебя преобразило: приземлило, но и в то же время вознесло. Материнство и любовь. Конечно. Как же больно от того, что это не моя любовь к тебе и не твоя ко мне. Как больно. Но нет. Не подумай, что мне одиноко. Ты же знаешь, я никогда не бываю одна. Но я так часто бываю без тебя, особенно последнее время. Наша связь оборвалась, с твоей стороны точно. Я понимаю. Но пока не в силах осознать, не могу привыкнуть. И вспоминаю, вспоминаю… Ты раньше никогда не была холодна ко мне, никогда не была равнодушна, как сейчас. Ты любила, терзала, злилась, ненавидела и снова любила, боролась за меня и против меня, вырывала меня у всех бывших и нынешних, каждый раз утверждая своё право быть первой, быть единственной. Диня, как это забыть? Помнишь, лет восемь назад, кажется восемь, в пятом году… Ну да твоё тридцать первое лето…» Да, я помнила, очень хорошо помнила. — Больно, Динечка, — тонкий с придыханием голосок Светы разорвал, пышущий нашим горячим дыханием, искрящий от трения наших тел, воздух. — Больно… — шептала она и голова её, с прилипшими к щекам мокрыми волосами, как в лихорадке каталась из стороны в сторону. Я взяла её, не подготовив, безжалостно вторгаясь в её болезненно покрасневшую нежную плоть, сразу резко и глубоко. Она была закрытая, тугая и гладкая, и несколько минут я, потеряв и жалость, и ум, которые затопила животная жажда обладания, не могла остановиться, впитывая всем своим существом чуть различимый звук проникновения моих пальцев в её глубину, мимолётные касания её бёдер инстинктивно сжимающих моё запястье, то ли в попытке защититься, то ли в желании удержать. И её влагу вдруг в какой-то момент обильно покрывшую мои пальцы, в тот же миг, как мурашки покрыли её смуглую кожу, и она, согнув ноги в коленях, полностью мне открылась. Это было в июле пятого. В тот год я была больна ей, а она, вечно шляющаяся почти по всем моим концертам, не пришла на единственный, важный, необходимый. Я ненавидела её. Я пришла ей отомстить. Под конец её выступления, я уже пробралась в гримёрку и, не успела она войти, как я, схватив её за подол, опрокинула на стол, грубо распластав по его поверхности. «Дин, ты знаешь, тогда я думала ты убьешь меня, правда. А потом… Потом, думала, что умру сама…» Я забыла про обиду, забыла про месть. Моё до предела напряжённое и возбуждённое тело скользило по её. И мы были в нескольких движениях от развязки. Я беспорядочно водила ладонью от её живота к горлу, задевая соски, но уже не ощущая почти ничего, кроме себя. Света, одну руку положив мне на бедро, а другую просунув между нашими телами, не отрывала свой стеклянный, затуманенный взгляд от места нашего соединенения. Наши бёдра уже онемели. Вдруг раздался настойчивый стук в дверь: — Светочка, ты здесь? Светкины глаза округлились, казалось, она уже готова была бежать открывать, но я не дала. Лишь крепче прижала её к столу и яростно заработала бёдрами. Она колебалась минуту, но было видно, что слабость накрывает её. Она жалобно застонала, тут же закрывая свой рот руками. Стук становился громче. — Света!!! Я, сжимая её груди и кусая подбородок, прошептала: — Это она? Она с мольбой в глазах посмотрела на меня, а я, оторвав её ладони от рта, опустила голову и вонзилась в её твёрдые соски. Она дёрнулась, задрожала и закричала. — Света, Света, открой! Что с тобой? — дверь тряслась, ходила ходуном, почти так же, как Светка в мои руках. " И каждый раз я выбирала тебя, Диня…» Какой же бред. Как мне надоело. Я допила свой виски, и, нет, не разбила стакан, во мне больше не было страсти, я его вымыла и поставила на полку. И, закуривая сигарету, я сожгла письмо, просто зажигалкой, а потом кинула в мойку, а когда оно превратилось в пепел, включила воду… Не дочитав, даже до середины.