Amsterdam

Меланхоличный мотив песни, тихо играющей в наушниках, заставляющий чувствовать себя ещё более разбитым, по традиции, прерывается вибрацией телефона, а на экране появляется сообщение, которое Максанс сразу на автомате читает, быстро пробегаясь потухшими глазами по строчкам. И жалеет об этом в следующую секунду. 19:03 Аксель: И что ты забыл в аэропорту, дорогой мой?) Чёрт, он продумал план побега во всех подробностях, но не догадался выключить блядскую геолокацию. Серьёзно, Максанс? Эта ситуация слишком иронично-трагичная для реальности, но недостаточно комичная для какого-то абсурдного сериала с закадровым смехом. Но если бы из его жизни велась прямая трансляция, весь мир бы точно синхронно хлопнул ладонями по лбу. Фовель лишь растягивает губы в бессильной ухмылке, а в серых глазах безнадежно плещется какая-то безысходная грусть, медленно смешивающаяся с безразличной апатией. Больше нет мощи. Просто нет. Иссякли силы бороться, биться о стены, сползать по ним, заливаясь в очередной истерике, сверлить глазами телефон, чувствуя рвотный рефлекс от ебучей тонущей надежды, бьющей в груди миллионами маленьких кулачков, царапающей лёгкие. Не осталось сил ждать, безрезультатно карабкаться, пытаться выбраться из могилы, которую он сам себе вырыл. Не осталось сил даже пить. Осталась только какая-то блаженная пустота. Чёрт, да кажется об этом он и мечтать не мог. Это ведь рай! Не чувствовать ничего. Полностью раствориться в этом пламени бешеной агонии и переродиться абсолютно пустым. Без чувств. Без боли. Без удушающего отчаяния. Без безостановочных мучений. Но и без эйфории. Без удовольствия. Но это лучшее, что могло случиться с ним после того, через что он прошёл. Боже, тысячи гордились бы им. Миллиарды бы восхищались. Если бы о жизни Максанса написали книгу, её бы скорее всего выпускали под жанром «фантастика», потому что он как чёртов феникс – восстал из ебучего пепла собственных надежд и иллюзий. Это так тяжело – пытаться убежать от того, что преследует тебя везде. Сложно делать вид, что не чувствуешь едкого запаха, впитавшегося в постельное бельё, который не улетучивался после десятка стирок. Максанс проверял. Нестерпимо – слышать его нахальный голос внутри своей головы, списывая это на переутомление. Мучительно – каждую ночь будто по новой ощущать его касания на своём теле, тут же почёсывая запомнившиеся участки собственной кожи, чтобы только прогнать, запереть, забыться. Это тяжело – пытаться выкинуть из головы его ехидный взгляд, связавший запястья и сомкнувший пальцы на шее. Тяжело забыть место, на котором похоронено твоё сердце. Невозможно убежать от того, что внутри тебя. Фовель лишь мечтает наконец вырваться на свободу, но он будто просто бессмысленно носится по кругу, не понимая, почему не может ничего изменить. Как белка в колесе. Как долбанная собака, которая бегает за своим же хвостом. Куда бы он ни спрятался, всегда найдутся наитупейшие ошибки в разработке его гениального плана, минимальные нюансы, которые могли бы скрыться от невооруженного взгляда простого смертного, но уж никак не от Орьяна, погрешности, которые смогут лишь запутать следы, сбивая с толку самого Фовеля. И всё это приводило лишь к одному выводу. «Тебе не сбежать с кладбища вулканов. Тебе никуда не деться от безжалостных клыков.» Макс решил оставить сообщение без ответа. С их последнего убийственного разговора прошло пару недель. За это время костяшки Фовеля успели успешно зажить, порезы на утонченных руках почти затянулись, тем не менее, оставляя после себя шрамы, как вечное напоминание, что от него не сбежать; на полу его квартиры почти не осталось стекла, и он безуспешно продолжает аккуратно собирать внутренние осколки в новый замок надежд, затаив дыхание, чтобы одним неловким движением не сломаться вновь. Стало легче, правда. Он стал ходить к психологу даже. Хотя его хватило только на два сеанса, потому что потом непонимающий и недоумённый взгляд «специалиста» прямым текстом говорящий сам за себя что-то вроде «ты безнадёжен, мальчик», порядком достал. Потому что он не нуждается в этом взгляде. Не нуждается в только что выдуманных советах, которые нихуя не помогали. Не нуждается в жалости, которая является единственным, что люди могут дать ему. Его уже тошнит от этих блядских жалостливых взглядов. Единственное, чем смог помочь доктор, так это тем, что прописал Максансу сильные седативные. Они действительно, можно сказать, спасли его. Ну, если вечный туман перед глазами и гробовое спокойствие, конечно, можно назвать спасением… Но он хотя бы перестал избивать стены и кричать в пустоту, надрывая глотку так, что на утро просыпался совершенно без голоса, срываться на прохожих, которые просто окинули его мимолётным взглядом, думая, что все они осуждают его за то, что он чувствует, оставлять новые порезы на руках; начал хоть немного спать, чаще видеться с матерью, чьи колени стали единственным местом на Земле, где Максанс чувствовал хоть какое-то подобие шаткого спокойствия и умиротворения. Но он, конечно же, не поделился с мамой увлекательной историей о том, как его сердце безжалостно растоптала одна парижская ночная бабочка, которой являлся её любимый прелестный парень с прекрасными манерами, рассыпающий перед ней бесконечные комплименты и лепестки лилий. Он вроде начал жить как-то приближенно к норме. Начал вновь общаться с друзьями, выбираясь из своей «берлоги», в которой всё напоминало о нём. Перестал так безбожно нажираться до беспамятства каждый вечер. Перешёл на лёгкие сигареты. Начал даже улыбаться. Еле-заметно, пустовато, обессилено, но искренне. Макс оживает. Или же он умер уже пару недель назад? Он не понимает, но ему явно нравится ничего не чувствовать. А ничего не чувствовать в городе, в котором каждое дуновение ветра не напоминает об Акселе Орьяне — вообще казалось идеальным вариантом. Возможно, не навсегда, но на какое-то время ему нужно уехать. Абстрагироваться от всей царящей вокруг суеты, которая безбожно пожирает его, вызывая панику бесконечным хаосом. Ему нужно место, где просто спокойно. Где не будет вечного течения сигналящих машин на дорогах мегаполиса, огромного бешеного механизма, по которому люди движутся нескончаемыми толпами, исписанных чужими и его собственными историями улиц большого, кипящего жизнью города. А даже если и будет, то хотя бы без знакомого скрипа колёс его мотоцикла. То, где не будет прошлого, настоящего и будущего. Будет лишь это уединение с собственной чёрной дырой в груди. Дожить ему определенно хочется в спокойствии, ожидая того дня, когда шатен наконец перестанет смотреть на него своими ледяными глазами, держа в маленькой ручке стакан с золотистым напитком, пока Фовель беспокойно спит, ворочаясь на скрипящей кровати, когда перестанет казаться таким реальным, всплывая перед глазами, как голограмма. Макс думает, что было бы здорово, если бы он допился до хотя бы временной амнезии или если бы его сбила машина, и он потерял память. А ещё прекраснее было бы, если бы была такая кнопка, нажав на которую все воспоминания стираются из твоей головы. Он был бы безумно рад наконец расстаться с воспоминаниями о своих искалеченных запястьях и костяшках, неистовых рёвах, ощущениях, в которых он захлёбывался, словно плотной чёрной краской, пока находился дома в одиночестве. Когда Максансу было 13 он, родители и его младшая сестра — Агат ездили в Амстердам на несколько дней. Отцу нужно было работать, а мама медленно прогуливалась по маленьким улочкам, исследуя всё любопытным, но сдержанным, почти аристократичным, взглядом, пока Максо и Агат рассматривали окрестности так, будто попали в какой-то другой мир, потому что до этого не выезжали за пределы своего родного города. Тогда только мать называла его Максо. Она была единственным человеком во вселенной, которому было дозволено делать это. Она и никогда не распространялась об этом. До тех пор, пока этот светлый ангелочек не растрогал её своими богоподобными глазками, незаметно вырывающими из груди все секреты с корнями. И под чашечку горячего чая с чабрецом, что когда-то так любил Фовель, а теперь так чертовски возненавидел, рассказала ему, кажется, тысячи историй про детство Максанса за один вечер. Те истории, которые он хотел оставить себе. Скрыть от этих лап, загребающих всё. Но его план вновь с треском провалился, потому что Аксель–блядский виртуоз. Он принимал это прозвище только из уст своей матери. До тех пор, пока в его жизни не появился Орьян, который отобрал у него всё, всё, что мог бы оставить, хотя бы как ненужные ошмётки. Всё, что принадлежало только Максансу и его семье. Он эгоистично отнял и это. И сам начал называть Фовеля так, как раньше мог только самый родной человек. Орьян хотел посмотреть на реакцию, увидеть злость или же щенячье отчаянное согласие и повиновение, ведь иначе и быть не могло. И он ликовал. Безбожно радовался своей власти снова и снова. Пока Фовель был готов с разбегу въебаться головой в стену от осознания, что ему до невозможного нравится, когда именно Аксель называет его так. Как будто он питомец и ему дали кличку. Словно каждый раз окликая его так–его будто звали к ноге. И он бежал. Хотя до этого милое прозвище казалось лишь чем-то тёплым, нежным, детским и материнским. Когда теперь это не значило почти ничего, лишь очередной глупый повод для провокации. Фовель помнит прохладный осенний ветерок, щекочущий лицо, пасмурное небо, сгустившееся над ними, преображая Амстердам в ещё большую манящую загадку, каждый уголок которой хотелось изучить, рассмотрев собственными глазами, солнечные лучи, пробирающиеся сквозь серую палитру небосвода, играя на лицах людей, запутываясь в каштановых волосах сестры. Помнит, как, затаив дыхание осматривался вокруг, проходясь глазами по винтажным магазинчикам, сковавшим узкую улочку. Помнит, как влюбился в этот город. Амстердам – город свободы. Здесь каждый может быть тем, кем хочет. Здесь ты можешь остаться невидимкой. Можешь воссиять. Можешь быть центральной точкой. Можешь быть одинокой звездой вдалеке. Ты можешь быть кем угодно. Можешь затеряться в толпе, слиться с тысячами поникших лиц, не чувствуя себя чужим, не чувствуя родным, но оставаясь собой. Макс много путешествовал после этой поездки, но ни один пестрящий красками и изобилием достопримечательностей, искрящийся жизнью, энергией, свободой, город не смог завоевать его сердце. Везде он чувствовал себя чужаком. Лишь миллионным туристом. А Амстердам всё так же манил серыми сгустками туч, проливными дождями и таинственностью. Маленький Фовель был одержим своей мечтой о тёмной столице с маленькими закоулками, но огромной и безграничной свободой. Кто бы мог подумать, что через несколько лет он будет одержим парнем, который тушил бычки об его чувства… Конечно, Максанс немного по-другому представлял себе момент, в который наконец сорвётся и первым же рейсом улетит в город мечты. Мечтал, что обретёт счастье и решит разделить его с любовью детства. Что, может, обретёт вторую половинку, которой захочется раскрыть сердце, поведав о «своём волшебном месте». И ему хочется. И даже человек, вроде как, есть. Вот только сердце уже открыто нараспашку и распотрошено, а вторая половинка испаряется, когда захочет, и не желает принадлежать ему. Но лететь туда разбитым в поисках новой мечты–тоже не так уж и плохо. Лететь туда невидимкой, чтобы навсегда ею и остаться–тоже подходит. И билет в один конец выглядит очень многообещающе. Уехать в другую страну–достаточно далеко, чтобы убежать от себя? Амстердам всегда казался Максу уютным, несмотря на то, что был ярким, броским, развязным. Сейчас на картинке в голове он был свободным, но запирающим в какую-то воображаемую клетку меланхолии и безликого одиночества. То, что сейчас будет единственным выходом. Город дождей холодной моросью встретит нового человека, готового раствориться здесь. Дождь, как ничто иное отражает состояние Фовеля. То барабанящий ливень, заливающий города, то спокойные редкие капли, разбивающиеся о плечи безразличных прохожих. Дождь–это то, что очистит мысли. Серое небо–реалистичная картинка перед глазами, не застланная обманчивым навязчивым светом, который ослепляет, заставляет переоценивать. Где ещё тонуть в бесконечном потоке собственных мыслей, если не в городе, в котором тяжёлые облака медленно проплывают над головой, словно думая о том же, о чём и ты? Может, это долбанное надоедливое солнце наконец перестанет беспощадно пробираться в комнату по утрам, заставляя жмуриться даже с закрытыми глазами. Ливень–определённо то, что сейчас нужно Максансу. Он не знает, зачем, но нужно. Хотя, он уже вообще ничего не знает, лишь держит курс туда, где думает, его никто не найдёт и даже не будет пытаться искать. Просто хочет навсегда затеряться подальше от Парижа с горьковато-сладким ароматом Акселя Орьяна. Этот город сломал его. Своими ночными огнями, на которые он восхищенно заглядывался через излюбленное панорамное окно квартиры младшего. Своими ломаными лучами, светящими в лицо, вновь заставляющими просыпаться без него. Своим холодным безразличием, сравнимым лишь со льдом в глазах предмета его обожания. Тем, что когда-то заставил этих двоих встретиться. Тем, что в этом городе когда-то родился на свет чёртов Орьян. А в Голландии нет его. Нет его запаха. Нет глаз. Нет вездесущих губ. Нет. Зато есть узкие улочки, как будто воплощённые по зарисовкам старых фильмов, сохранившие в себе тысячи историй миллионов людей, вечные дожди, изливающие душу, дома разной высоты, как из мультиков дисней и неограниченное количество попыток обрести здесь покой. Он всё решил. Он всё продумал. Он крепко обнял маму, обещая, что позаботится о себе. Он сдал багаж. Он готов. Остался последний рывок. Если бы только внутри всё предательски не задребезжало, словно вновь запуская сломанный механизм, когда он почувствовал, как из его уха выдернули наушник, с улыбкой, словно говорящей: «я всё испорчу», проговаривая: — Ну привет. Блять, блять, блять, зачем он опять появился? Зачем? За что? Сколько можно втаптывать Макса в грязь? Когда же он уже поймёт, что Фовель–человек? Человек, от которого он не оставил ничего, но вновь пришёл ударить под дых. Сил нет совершенно, но Максанс чувствует, как кровь внутри закипает от безысходной злости. Хочется орать на Орьяна, не сдерживая рыданий. Хочется врезать по его красивому ебальнику. Хочется схватить за шкирку и, как собаку, выкинуть к чёрту. Хочется прогнать его, заставить навсегда исчезнуть, растворить, испепелить одним лишь взглядом. Лишь бы он перестал преследовать его везде. Только бы больше не появлялся, обрубая все шаткие планы одним шёпотом. Может, он и хотел, чтобы Аксель его нашёл. Может, несколько раз прокручивал в своей голове их встречу спустя несколько лет, когда он оправится, возможно даже обзаведётся семьей и сможет наконец без колебаний взглянуть в его всё такие же наглые и озорные глаза. Или же не найти никого и даже не говорить. Может, он даже почти забудет, как говорить, чтобы с ним вспомнить вновь. Может, он и хотел до гроба принадлежать Орьяну, встретить его однажды где-нибудь на, почему-то именно в тот день пустынных, призрачных и бездушных улочках Амстердама, когда их двоих будет наполнять спокойное, задушенное одиночество и они наконец обретут друг друга, чтобы спасти и спастись. Может, он и представлял себе занавесочную историю. Но точно не сейчас. — Блять, какого хуя ты здесь забыл? — резко подскакивает на кресле Макс, поворачиваясь к сидящему рядом Акселю с уставшим, но разъярённым взглядом, будто готовый прямо сейчас задушить этого блядского гнома, который опять появился из ниоткуда. — Ну…среднего такого, Максанс зовут, не знаешь? — спокойной усмехается Орьян, полностью игнорируя то, что во взгляде Фовеля разгорается бешеное пламя, способное сжечь весь Париж. — Нет, я серьёзно, зачем ты опять появился? — нервно вскидывая руками в воздух, из остатков сил спрашивает Макс.— Зачем снова нарисовался в моей жизни? — этот вопрос звучит тише, но отчаяние и нотки истерики всё ещё отчётливо слышны. — Потому что захотел? —с вопросительной интонацией заявляет Орьян, не меняя невозмутимого выражения лица, будто ничего такого не происходит. Будто он не ломает чью-то жизнь прямо сейчас. Будто объясняет недалёкому Максансу, что получится, если сложить 2 и 2. — Захотел…— лишь многозначительно вторит ему старший, чувствуя, как руки окончательно опускаются от того, что этот человек абсолютно ничего не понимает. Не понимает, что не может вот так играть с людьми. Это ведь не чёртов кукольный театр, в котором он единственный, сошедший с ума кукловод.— А ты когда-нибудь думал о том, чего хочу я? — устало спрашивает Макс, а его глаза из яростно-зелёных превращаются в поникшие серые.— Думал, хочется ли мне, чтобы ты вот так появлялся из ниоткуда, когда твои шлюхи перестанут тебя устраивать? —смотрит испытующе, будто ища в спокойных глазах напротив ответы, которые давно уже знает.— Так вот: нет. Не хочу. Я устал, Аксель, —теперь взгляд превращается в измученный, умоляющий. Любой бы расплакался, видя Максанса таким. Любой захотел бы без слов сгрести в объятия. Но не Орьян. — Пойдём, —металлическим голосом произносит младший, небрежно хватая Фовеля за локоть и поднимаясь с кресла, но Макс не может просто так сдаться. Ему же блять остался один шаг. Всего один метр до мечты. Руку протяни–и вот ты уже дотянулся до пасмурного неба Амстердама, упираясь пальцами в повисшие тяжёлые облака. Он должен хотя бы попытаться не дать шатену снова всё разрушить. — Никуда я с тобой не пойду, — возмущается парень, вырывая свою руку из пальцев Акселя, на что тот лишь стреляет в него пронзающим насквозь взглядом, который не оставляет выбора, будто вне его контроля отрывая Фовеля от кресла. — Я сказал-пойдём, — сквозь зубы процеживает голубоглазый, цепляясь рукой за рукав кожаной куртки Максанса, и тащит его за собой, пока тот лишь послушно плетётся сзади. Макс не удивляется, когда Орьян затаскивает его в блядский общественный толчок. Это вполне в его стиле. Если приспичит–трахайся, где хочешь. Кажется, по такому принципу Аксель и жил. Он быстро проверил все кабинки на наличие людей, и когда убедился, что они здесь одни, схватил стоящую у стены швабру, блокируя ею ручку двери, чтобы никто не смог помешать ему исполнить идеальный коварный план. Макс уже и не сопротивляется. Он устал. Он не может. Он еле волочит ноги и чувствует, будто вот-вот обессилено упадёт на кафель, о каких ещё спорах может идти речь… Младший снова небрежно хватает сероглазого за локоть, буквально заталкивая в ближайшую кабинку. Ему нравится это маленькое пространство. В нём каждый болезненно-молящий вдох Фовеля можно расслышать на самых высоких частотах. Каждый выдох, просящий о пощаде, можно попробовать на вкус. В полной мере вновь ощутить своё превосходство. Он прижимает Максанса к пластмассовой стенке кабинки, тут же со звериной страстью припадая к его губам, не растягивая время, словно липкий сладкий мёд, бесцеремонно проталкивая свой язык ему в рот, проходясь по ровному зубному ряду, нёбу, касаясь его языка, переплетая их. Отстраняется на несколько сантиметров, вызывающим взглядом изучая глаза Макса, чтобы точно убедиться в том, что точка невозврата достигнута. В том, что старший вновь полностью послал всё к херам. В том, что весь мир для него испарился, стёрся, взорвался, перестал существовать, расщепившись на миллионы микрочастиц. Между их губами протягивается тонкая ниточка слюны, а грудные клетки вздымаются в унисон. Орьян припадает к шее, без стеснения вгрызаясь в нежную кожу, оставляя засосы, больно кусая зубами, зализывая шершавым языком, оставляет дорожку поцелуев, а Макс больно закусывает нижнюю губу, чтобы не дай бог не выпустить на свободу стон, который мог хоть на секунду прервать Акселя. Младший вновь поднимается выше, целуя уголок рта, проводя языком по искусанной нижней губе, передвигаясь к уху, специально опаляя беззащитную кожу дыханием, похожим на лаву, постепенно растекающуюся по всему телу. Не оставляющую шанса. — Знаешь, если бы ты не был такой ссыкливой неженкой, я бы отсосал тебе на глазах у всего этого аэропорта, —горячо шепчет Акс прямо на ухо Фовелю.— Нет, я бы отсосал тебе на глазах у всего города, чтобы каждый видел твоё лицо и слышал твои громкие стоны, — ещё более воодушевленно произносит, кусая мочку уха, а Максанс, затаив дыхание, слушает этот озабоченный бред сумасшедшего, который нездорово возбуждает его самого до предела.— Только представь, — Аксель ловко справляется с ремнём, а затем и с замком на чёрных джинсах парня.— Весь Париж увидит, как ты кончаешь мне в рот, — Он заливается коротким приступом безумного смеха, а Фовель с восхищением осознаёт, насколько же этот милый мальчик всё-таки ебанутый. Орьян не спешит спускаться к паху, а вновь возвращается к губам, врезаясь в них, впитывая горькую сладость, отдающую солёными слезами. — Ты, — оставляет поцелуй в уголке губ.— Никуда, — невесомо целует в щёку.— Не, —касается губами пульсирующей венки на шее.—Поедешь, — кусает и оттягивает кожу на ключице. — Почему я должен остаться? — на грани шепчет Максанс, еле-сдерживаясь, чтобы всем своим видом не продемонстрировать желание орать «Я согласен, только не отступай. Согласен на всё, что угодно, только не останавливайся. Делай со мной всё, что захочешь. Ты убьёшь меня, если остановишься.*» Ему хочется услышать наглую ложь. Хочется услышать плохо-прикрытую лесть. Хочется услышать приторное враньё. Хочется услышать то, как голубоглазый желает его. Хочется услышать напускную нежность в его голосе. Но Аксель не будет стелить нежные слова вместе с поцелуями, которые рассыпает по телу. Аксель не будет разворачивать трактаты, аргументируя, почему же Макс всё-таки должен остаться. Аксель не будет умолять на коленях или долго уговаривать. Да и всего лишь взглянув на Фовеля, можно понять, что ему это уже и не нужно. Что он готов на любой ответ, который будет хоть немного похож на нечто удовлетворяющее, фальшиво-нуждающееся. — Потому что ты мой, — шепчет Орьян, обводя языком ямку между ключицами, провокационно, но с какой-то несвойственной ему нежностью вглядываясь в глаза снизу вверх. — Почему это работает в одну сторону? — собравшись с мыслями, выдыхает Максанс, сам удивляясь, как смог позволить себе задать Акселю такой обязывающий вопрос.— Почему я не могу желать того же? — ещё тише произносит он, всё больше боясь реакции младшего, который неожиданно заинтересованно смотрит на него глазами, затуманенными плотным дымом вожделения. Чёрт, Макс больше не может скрывать своего возмущения. Не может не показывать то, насколько отчаянно, эгоистично хочет, чтобы Орьян сдался ему окончательно. Не имеет больше физической возможности отдавать, но не получать. — Ты можешь, — проговаривает шатен, вновь прильнув к нежной шее Фовеля, на которой только недавно завяли вульгарные цветы, напоминающие об этом маленьком демоне. Максанс хотел получить что-то взамен. Хотел, чтобы Орьян орал на весь этот блядский мир, что принадлежит ему. Хотел, чтобы признался хотя бы себе. Хотел, чтобы Аксель был его. Хотел, чтобы Аксель хотел быть его. Хотел, чтобы тот не говорил об этом, как о чём-то гипотетическом. О чём-то, чего может вовсе не произойти. А мимолётно брошенное «Ты можешь», звучит, как снисходительное одолжение. Ещё одно разрешение на желание. Ты можешь хотеть что угодно, но не всегда будешь получать это. «Ты можешь»–такое до боли гадкое, дозволительное. Такое далёкое от реальности, в которой Аксель никогда не сможет исполнить его желание, потому что он не чёртов джин и даже не фокусник-дилетант. Такое холодное, дешёвое. Недосягаемое. Почему-то дающее какую-то топящую надежду. Но сейчас Максансу хватает и этого. Сейчас ему хватает этой грязной, опошленной, «сартирной» близости. Хватает маленького пространства кабинки, царапающей боли в спине от упирающегося в неё ржавого крючка, едкого запаха хлорки. Хватает горячего дыхания в районе своей плоти, громкого шёпота, произносящего пошлости, перемешанные с неслыханными ранее нежностями. Хватает его отчаянных выдохов вроде «Я всё исправлю», от которых подкашиваются колени. Хватало тысячи безответственных обещаний, так легко срывающихся с губ огромным потоком, которые, конечно же, никогда не исполнятся. Его устраивало то, что их история не была похожа на романы, в которых любовь–центр вселенной, мелодрамы, в которых сердца разбиваются слишком тихо, чтобы быть правдой. Устраивало то, что всё не было красиво, как в голове какой-то пятиклассницы. Устраивали непристойные прикосновения, ничем неограниченный секс, пошлость и грязь, запах пота при слиянии их тел. Его, блять, устраивают быстрые перепихоны в общественном туалете, в который в любой момент может начать ломиться уборщица или охрана. Акс не романтик. Но даже быстрый отсос в толчке аэропорта от него–какая-то блядская магия, которая кажется романтичнее всех свиданок на воздушном шаре, прыжков с парашютом и бесконечности других клише, которые считают волшебными только глупцы в розовых очках. Они просто не знают, что это – чувствовать горячие прикосновения Акселя Орьяна после долгого воздержания. Они не знают, каково это на самом деле – ощущать подлинное животное желание каждой фиброй своего измученного тела от головы до гладких ступней. Не знают, как на самом деле безжалостны эти вожделенные покалывания в кончиках пальцев, когда он бесстыдно шепчет миллионы безостановочных «Я изменюсь». Может, он лгал. Снова заманивал в свою ловушку, чтобы продолжить игру, не теряя пешки. Может, это всё–лишь глупые слова, которые смогут вновь намертво привязать Максанса к Аксу. Может, боли будет в разы больше, чем было до этого. Но сейчас это не важно. Когда он так близко. Когда он приехал за ним. Когда целует каждый сантиметр кожи. Когда сидит перед ним на коленях и смотрит снизу вверх пошло так, похабно. Но так блядски нужно. Фовель знал, что люди не меняются. Он знал, что Орьян не станет другим ради него, да и сам не нуждался в другой версии этого идеального механизма для подрывания чужих жизней. Он знал, что ничего не изменится. Но почему бы не дать своему сердцу ещё один шанс разбиться?