sunshine of your freedom

Предисловие Друзья, перед тем как вы приступите, прошу обратить внимание, что это альтернативная концовка. Если для вас история должна была закончиться так, как она описана в предыдущей главе, то не приступайте к чтению этой. Это альтернативная, та самая «сказочная» концовка, которую КОЕ КТО очень хотел видеть и очень меня просил ее написать: D. Повествование несколько отличается, как и атмосфера в целом. Но! Если вам просто хотелось бы узнать, как закончилась бы другая — более романтичная — история, приглашаю вас сюда. Да, возможно, это сказочно, неправдоподобно. Но кому какое дело, если мы просто хотим хотя бы иногда поверить в сказку? Приятного чтения!

***

Тэхен сидит за маленьким столиком на одной из узких улочек Рима. Совсем недалеко шумит народ, гуляя вдоль дорогих бутиков. Возле Испанской лестницы фотографируются очередные молодожены, а восторженная толпа вновь зазывно кричит и улюлюкает. Омега смотрит на них из-под круглых солнечных очков в толстой оправе, и на его лице расцветает нежная улыбка. Он делает очередной глоток освежающего и такого ледяного Апероль Шпритц и чуть морщится от его горьковатого вкуса. Он мерно покачивает ногой, обутой в красивые, песочного цвета мокасины, покручивая в пальцах бокал с ярко-оранжевым напитком за хрупкую ножку. Проходящие мимо люди и не скрывают интереса к такому омеге — хрупкие, почти искусные кисти рук, длинные пальцы, белые волосы и невообразимо дорогие вещи. О, да, итальянцы знают, сколько примерно может стоить этот длинный кардиган в сеточку от Гуччи, эти трикотажные брюки нежного розового цвета от Гуччи, на тон светлее блуза (конечно же от Гуччи). Итальянцы знают. А вот Шанель не догадывается. Здесь, в Риме, где время останавливается, где люди расплываются в счастливых улыбках и приветственных объятиях; где летнее солнце плавит асфальт, а голову кружит приятный Апероль Шпритц, Тэхен чувствует себя как дома. Он закидывает руку на спинку соседнего стула и подносит бокал к губам. Сидеть вот так, размеренно поглядывая на снующих туда-сюда прохожих и любопытных туристов, широко улыбаться уже таким знакомым официантам и, конечно же, наслаждаться звуками гитары, что играет неподалеку — то, чего так не хватает в суетливых буднях омеги. Ким бывал много где: Милан, Париж, Берлин, Москва, Куала-Лумпур. Кажется, он менял свой паспорт за последние пять лет раза три точно, просто потому что пограничникам некуда было ставить штампы. Каждый раз, посещая новое место или возвращаясь уже в привычные страны, Тэ искал что-то свое. В каждом городе он искал частичку себя, частичку чего-то родного. Он искал усердно, не забывая при этом заваливать себя работой, трудясь на свое, уже такое громкое, имя. Он пахал как лошадь, чтобы все билборды, каждый журнал говорили только о нем. Долго. Но не сейчас. Сегодня он всецело отдан отдыху как души, так и тела. Он вновь тянет бокал к губам, но останавливается, так и не донеся заветный напиток. Тэ щурится, напрягает зрение, а затем и вовсе резко встает и снимает очки за дужки. «Этого не может быть…» — крутится в голове омеги. «Нет…». Сердцебиение учащается, ладони предательски потеют; и не от тридцатиградусной жары, хотя внутри Тэхена температура явно выше. В голове легкий шум, а в груди, где-то между ребрами, разбивается гордая омега. Разлетается на части тот самый Ким Тэхен, что с высоко поднятой головой вышагивает по самым знаменитым подиумам мира, что ездит на дорогих машинах и открывает свое собственное модельное агентство. Тот самый Ким Тэхен, чье время — деньги, чье внимание — золото. Он еле слышно шевелит губами, произнося имя. Он пытается крикнуть, но из легких словно забрали весь воздух, украли, предательски лишили возможности говорить. — Ч… — силится Тэхен, быстро моргая. — Чонгук. Парочка, что почти завернула за угол дома, останавливается. Самый высокий, рыжий, вертит головой по сторонам. Тот что пониже стоит и что-то разглядывает под ногами. Не слышит… Он не слышит его. Шесть лет. Целых шесть лет прошло, но сердце Тэхена все так же заходится при виде Чонгука, словно и не было их вовсе. Словно и не было тяжелого года перед дебютом Тэхена в Милане; не было депрессии, не было слез и не было криков о помощи в подушку, когда никто не слышит; словно не было попыток все бросить, прилететь к Чонгуку на другой конец света, расцеловать, броситься в объятия с криками: «Прости! Не нужна мне эта независимость. Карьера! Ничего не нужно!». Но все это было, Тэхен помнит. Он помнит каждую ночь, когда боролся с тянущим чувством одиночества и вселенской печали. Те ночи в отелях, где омега почти выл от тоски по альфе; ночи, когда он вспоминал его руки, нежно касаясь себя. Те самые ночи, когда он шептал его имя, пуская тонкие струйки слюней на наволочку в томном стоне, просьбе. Одинокие ночи гордой омеги, что предпочел карьеру семейному счастью, процветание своего собственного «я» процветанию «мы». Миллион раз Тэхен жалел и ровно столько же раз благодарил судьбу. Сотни тысяч раз он порывался позвонить Чонгуку, найти его, столько же — отказывался от этой идеи, откладывая телефон. — Чонгук… — еле слышно шепчет Тэхен, сжимая вытянутую вперед руку в кулак, хватая воздух. — Чон Чонгук! Имя срывается с губ почти криком. Голос предательски дрожит, а в легких, все так же не хватает воздуха. Кажется, нужно начать дышать. Нужно. Но Тэхен забывает об этом ровно в тот момент, когда Чон поворачивается. Красивый. Все такой же неотразимый, но уже взрослый. Крепкие скулы, волевой подбородок, подтянутое тело в обтягивающей черной футболке, неотразимые руки, в которых, как и прежде — неизменно, — он сжимает фотоаппарат. Чонгук смотрит прямо, молча. Кажется, он даже не моргает, так же как и омега застыл на месте, лишь изредка делая короткие вдохи. Он облизывает губы, ведет в сторону Хосока головой, не разрывая зрительного контакта с Тэхеном. Смотрит долго, мучительно долго и так пристально. В этих черных омутах Тэхен привык тонуть, умирать и вновь возрождаться. Омега привык, но тогда почему сейчас так страшно? Страшно от его взгляда, от его молчания и бездействия? Неужели он забыл его? Не узнал? «Чонгук…», — одними губами повторяет Тэхен. Способна ли любовь преодолевать расстояния? Классики и поэты утверждают, что да. Способна ли любовь преодолевать время? Тэхен мог бы поспорить. Мог бы, да вот, кажется, бесполезно. Сердце, что рвется из груди при одном лишь взгляде в глаза, на губы, что облизывает альфа; тело, что непроизвольно двигается в его сторону, глаза, дыхание — все в Тэхене кричит об одном. Омега не забыл, Ким Тэхен помнит. Все внутри Тэхена помнит о Чонгуке, но обостряется в миллионы раз стоит вновь почувствовать этот еле уловимый запах горького кедра и свежей хвои. Воспоминания, словно огромным миксером, взбалтываются внутри Тэхена сотнями непонятных эмоций: восторг вперемешку со страхом, любопытство и недоверие, нежность, тоска, радость. Все кричит внутри омеги, не давая привести мысли в порядок. Тэ делает неловкий шаг вперед, но Чонгук все так же стоит смирно, не делая ни единого движения. Еще один шаг, уже смелее. Плавно переходя на бег, Тэхен подлетает к Чонгуку. — З-здравствуй! — выпаливает Тэхен. Младший все так же стоит неподвижно, изредка моргает. Внутри Тэхена все поет и взрывается мелкими фейерверками, когда такой знакомый запах альфы начинает усиливаться, с каждой секундой становиться все ярче, осязаемее, чувственнее. Хосок подбивает брата под локоть, неловко улыбаясь. А Чон-младший все стоит как истукан и хлопает ресницами. Он и рад бы хоть слово произнести, но банально не может. Потому что омега, в которого он был когда-то до беспамятства влюблен, стоит теперь перед ним. Тот самый Ким Тэхен, что разбил ему сердце холодной зимой, просил принять его выбор. И Чонгук принял. Чонгук отпустил, покинув Южную Корею и осев в Штатах. А теперь… Аккуратные скулы, словно произведение искусства, большие глаза, чуть различные друг от друга веки, смешная и такая любимая родинка на кончике носа, тонкие губы, что по привычке омега покусывает от волнения, любимые длинные пальцы, любимые… Чон чуть хмурится, но затем все же приветливо кивает. — Здравствуй, Тэхен, — голос Чонгука словно раскат грома среди ясного неба подрывает внутри Тэхена что-то, что лежало спокойно, спало долго, усыпленное долгой кропотливой работой и бесконечными показами. — Какими судьбами в Риме? — Я… тут, — глупо заикается омега. — У меня тут открывается европейское отделение агентства, вот я… «Да соберись ты!» — ругается про себя Тэхен, сжимая руки в кулаки. «Взрослый человек, а ведешь себя как школьница». — А ты что тут делаешь? — омега вопросительно посматривает на камеру. — Работаешь? — А? — Чонгук опускает взгляд вниз. — Нет, мы просто отдыхаем. — У нас небольшой тур по Европе, — влезает в неловкий диалог Хосок. — Мы планируем объехать Италию. Сегодня вот добрались до Рима, послезавтра поедем в Тоскану… Хосок еще что-то говорит, полезное и наверняка интересное. Но Тэхен не слышит. За громким стуком своего сердца не расслышать уже ни шума туристической улицы, ни музыки ласковой гитары. Глаза в глаза, неровное дыхание. Ким и забыл, каково это быть рядом с тем, от чьего запаха кружится голова, отключаются все возможные инстинкты самосохранения. Отключается мозг, а движет тобой только инстинкт жадного до своего альфы омеги. Желание. Обнять, прижаться к его крепкой груди, почувствовать на своей спине его широкую ладонь, ощутить на коже его дыхание. Вдыхать его запах снова и снова, наслаждаться голосом. Но Чонгук не спешит. Он не спешит обнимать омегу, не спешит его целовать и дышать ему над кожей тоже. Он стоит ровно, смотрит прямо. И от взгляда этого омеге неловко. Стервозная «омежка», что была воспитана за эти годы в суровом мировом модельном бизнесе, трусливо убегает, поджав хвост. Потому что феромоны Чонгука давят. Доминируют. Еще шесть лет назад такого не было. Он был совершенно другим: более ласковым, нежным, открытым. Но сейчас перед Тэхеном стоит двадцатидевятилетний альфа, который был оторван от своих южнокорейских корней, был воспитан Западом, их традициями и обычаями. Круг общения оставил довольно яркий след, и Ким тушуется, чуть отступая. — Давно в Италии? — внезапно спрашивает Чонгук, а Тэхен отчего-то поджимает губы, словно стыдясь. — Не очень, — он опускает взгляд. — Около года? Но в Рим мы приехали только сегодня, так что… Правая бровь Чонгука едва дергается, от омеги этот факт не ускользает. Аромат кедра становится все более ярким, заставляя кровь внутри Тэхена закипать, словно под лихорадкой. — Год? — переспрашивает Чонгук, толкая щеку языком. — Да… — почему-то Тэхен чувствует невероятную вину перед Чонгуком. Но из-за чего? Почему? Чонгук должен был переехать в Нью-Йорк, а затем на экспедицию на Аляску. Тэхен — строил карьеру в Корее. Да, его контракт с Шанель закончился полтора года назад. Да, они с Юнги решили открыть свое агентство, потому что, почему бы и нет? Тэ уже далеко не молодая модель, спрос на него, хоть трижды всего такого красивого, рано или поздно упадет, а заработанные средства — кончатся. Это нормально, что омега ищет себе новые пути развития в бизнесе. Но Тэхен совершенно, абсолютно точно, ни в чем не виноват, так почему же так нестерпимо стыдно? Хочется спрятаться, укрыться, просить прощения… но за что? — Тэхен! — доносится откуда-то со стороны столика в кафе. — Ты что… оу… Юнги замолкает на половине фразы, убирая влажные салфетки в сторону. — Привет, Юнги-хен, — улыбается Чонгук. — Привет, Чонгук, — здоровается омега, подходя ближе и протягивая Тэхену его вещи. — Я расплатился, мы можем идти. — Здравствуйте, — внезапно подает голос Хосок и протягивает руку. — Меня зовут Чон Хосок. Брат Чонгука. Юнги приподнимает в удивлении бровь, но все же протягивает руку для приветствия. И вот если Чонгук всегда был очень нежным и ласковым, то его брат — галантный. Либо просто очень хороший актер. Он берет Юнги за кончики пальцев и осторожно подносит к своим губам, чуть наклонившись. Старший тут же покрывается румянцем и отводит взгляд, встречаясь с ошарашенным тэхеновым. — Очень приятно, — бормочет смущенный омега, откашливаясь в кулак и отнимая руку. — Мин Юнги, друг и менеджер Тэхена. — Если вы не заняты, — продолжает сверлить взглядом Юнги Хосок. — Мы можем продолжить свой прогулочный путь вместе? Юнги же переводит вопросительный взгляд на Тэ, мол, пойдем? — К сожалению, мы не можем сейчас, — улыбается Тэхен. — Может быть, в другой раз. — Мы остановились в отеле Парко де Принчипи, — зачем-то сообщает Чон-старший Юнги и подмигивает. — На ресепшен спросите мое имя. Мин резко дергает головой и, поправляя очки, хмурится. — Всенепременно, — рядом с Юнги разве что таблички «сарказм» не хватает, но Хосок лишь улыбается и хлопает брата по плечу. — Идем, — говорит он и разворачивается, вновь подмигивая Юнги. — Пока, Тэхен, — сухо прощается Чонгук. — Пока… — отвечает Тэхен и давится воздухом, когда парни скрываются за поворотом. — Матерь божья. Тэхен присаживается на корточки прямо посреди улицы, хватаясь за голову. Старший хлопает его сочувственно по плечу. — И такое бывает, Тэ. Вставай, идем. Остаток дня для Тэхена проходит словно во сне. Таком мягком, приглушенном сне, где все вокруг размыленное, под пеленой густого дыма. Он кивает кому-то, с кем-то разговаривает на автомате, а мыслями сам где-то там, на узкой ресторанной улочке Корсу напротив Чонгука. Вдыхает его аромат, тонет в черных глазах.

***

— Ты как? — спрашивает за ужином Чонгука Хосок. — О чем ты? — запивая карбонару пивом, уточняет младший. — Ну как же… — он вертит перед носом вилкой. — Тэхен, любимый омега, страдания и все дела. Чонгук морщится, делая очередной большой глоток холодного пенного. — Ты выглядел каким-то озлобленным… — продолжает Хосок. — Я не был «озлобленным», — морщит нос младший. — Я был… удивлен. — Ага, именно с удивлением альфы выделяют столько феромонов, желая подчинить все вокруг себя, — хмыкает альфа. Старший прав. После того как Чонгук услышал про год, узнал, что Тэхен уже давно не с Шанель, его охватила непонятная злость. Но злость эта скорее не на самого омегу, а на сложившуюся идиотскую ситуацию. Или на себя…? Омега отвергнул его в тот самый момент, когда Чонгука разрывало на части. Он был готов бросить весь мир к его ногам, согласись тот поехать с ним или хотя бы видеться иногда. Предложи он согласовывать их расписание. Да хотя бы попытаться! Предложи что-то из этого Тэхен, Чонгук был бы самым счастливым человеком на земле. Но вместо этого они оба выбрали расставание. Глупое импульсивное решение, принятое на эмоциях. Чонгуком. Чонгук злится на себя молодого, глупого. Даже если ему всего этого не предложил Тэхен, то какого черта он не настоял на этом сам? Что за причина вообще для расставания — расстояние? Люди порой не видятся годами, но продолжают любить друг друга, сохранять свои отношения. Чон, правда, тоже любил, хоть и не хотел. Он честно пытался забыть Тэхена, но живя в Нью-Йорке, где огромными рекламными щитами не заставлены разве что свалки (да и те что-то рекламируют), нельзя не видеть огромные вывески Шанель с его фирменным изображением. Нельзя не замечать рекламу туалетной воды, где Тэхен с чуть бледными мятными волосами и в шелковой рубашке выгибается и смотрит в камеру так, словно видит тебя всего, знает, что Чонгук смотрит. Но, конечно же, Тэ просто делал свою работу и ничего больше. Но это мешало. Мешали буклеты с его фотографиями, мешали визжащие омеги на работе, которые обсуждали новые тренды, которые выводил Тэхен. Мешал твиттер, который выводил в «топовое» очередную новость о Тэхене. Тэхен. Тэхен. Тэхен. Он преследовал его почти везде. Сбежать от него удалось только на Аляску, полностью истерзав за два с половиной года свое сердце до такой степени, что на нем, если посмотреть, и живого места не осталось. Чонгук хотел попрощаться с Тэхеном, правда. Он отправил ему прощальное письмо спустя год с момента их расставания. Он искренне желал ему счастья, желал успеха, к которому тот так стремился, но чем успешнее становился Тэхен, чем ярче сияла его звезда, тем сложнее становилось Чонгуку. Чон находил себе новых омег, стараясь забыться. Он даже попытался влюбиться. В коллегу, правда, но ничего не вышло — расстались сразу после экспедиции. Их чувства могли жить только на морозе, не выдерживая теплого солнца. А вот с Тэхеном они бы наверняка смогли жить и там, и там. Они могут греть друг друга холодными ночами, дарить ласковую прохладу жаркими ночами. Могли. Да, они могли бы быть счастливыми, если бы не самолюбие Чонгука, не свободолюбие Тэхена. Тогда ему казалось, что, быть может, в этих отношениях только Чонгука так сильно тянуло, манило. Только он нестерпимо желал быть вместе? Для Тэхена, он и сам это говорил, не было необходимости заводить серьезные отношения. Ни единого основания не было, чтобы дарить свою жизнь Чонгуку. А вот альфе хотелось. Чон был готов подарить всего себя ему, Ким Тэхену, заботиться о нем, оберегать, окутать своей любовью и нежностью. В свои двадцать три Чонгук еще не думал о том, что взрослый омега может не хотеть быть с кем-то, не хотеть создавать семью, как это делает большинство других представителей его пола. Просто не хотеть. Увидев Тэхена сейчас, спустя шесть лет, когда чувства должны были бы поугаснуть, эмоции утихнуть, а любовь… Она давным-давно уже должна была уйти, или хотя бы замерзнуть под суровыми снегами. Но почему тогда так сильно тянет к нему вновь? Вновь хочется прижаться грудью к его хрупкой спине, взять за тонкие кисти рук и притянуть эти красивые пальцы к своим губам? Целовать-целовать-целовать, каждую складочку, родинку, ноготок. Покрывать своими поцелуями его лицо, шею, плечи. Чонгук делает глубокий вдох, возвращая самообладание. Нет. О том, чтобы вновь быть с Тэхеном не может быть и речи. Все это — пройденный этап, спетая песня, забытые воспоминания. Чон очень долго вытравливал из себя эти чувства к омеге, боролся с любовью, старался забыть. Потому что было слишком больно. Эти чувства превращали Чонгука из красивого и гордого альфы в никчемную размазню, что смотрит по ночам на небо, ожидая какого-то чуда. Вдруг Тэхен прилетит в Нью-Йорк и ворвется в его арендованную квартиру и бросится на шею? Вдруг он, откуда ни возьмись, появится на их станции на Аляске? Альфа хмыкает себе под нос, допивая свое пиво и заказывая новое. — И что будешь делать дальше? — уточняет Хосок, делая глоток игристого вина. — Ничего, — пожимает плечами Чонгук. — А что я должен делать? Тэхен явно дал мне тогда еще понять, что семьи он строить не хочет, быть со мной — тоже. Зачем мне что-то делать? Чтобы снова потом стараться не сойти с ума, когда он мне сделает ручкой и укатит куда-то в закат? Нет уж, спасибо. Грудная клетка младшего дрожит, когда он невесело посмеивается. Старший строго смотрит на Чонгука, который старательно прячет свое лицо, высматривая что-то где-то. — Чонгук-а, — тянет Хосок, опираясь на сложенные в замок руки подбородком. — Ну ведь все совсем не так было. Чон-младший толкает языком щеку и обращает свой взгляд на брата. Строгий, сильный, как ему кажется, но старший лишь ухмыляется. — Ты меня-то не пытайся напугать, и вообще… — он оглядывается по сторонам. — Поубавь пыл, посетителей распугаешь. Сидящие неподалеку омеги испуганно покосились на их столик. — Так-не так, — цыкает Чонгук. — Все это уже все равно не имеет значения. Столько лет прошло, хен. Я даже не удивлюсь, если у него уже кто-то есть. — Не похоже, — хмыкает альфа, откидываясь на спинку стула. — Он так на тебя смотрел. Глаза-сердечки, ей богу. — Это лишь реакция на мой запах — не больше. А у него вполне может быть предтечный период, так что все закономерно. — А если нет? — щурится хитро Хосок. — Значит Тэхен, которого я знал, — сильный, независимый и гордый, — куда-то исчез. Зачем мне другой Тэхен? — Чонгук, вытирая рот салфеткой, поднимается из-за стола. — Я на минутку в уборную. Старший согласно кивает и поджимает губы. Он был свидетелем того, как страдал его брат в период расставания с Тэхеном. Если сейчас он так спокойно может рассуждать, говорить об омеге, то тогда, той зимой, из Чонгука нельзя было вытянуть и слова. Он ходил мрачнее тучи, улетал из Сеула так поспешно, словно за ним черти гнались. Когда Хосок приезжал к брату в Нью-Йорк, тот был полностью завален работой. Почти не ночевал дома, не заводил друзей. Первый год дался ему очень тяжело; словно это было не расставание с простым омегой, а потеря спутника жизни, целой вселенной. Позже стало лучше, но по прежнему сложно. Чонгук не строил отношений, не знакомил с другими омегами, много пил. Не становился запойным, просто вечерами глушил свое одиночество в баре неподалеку от дома. Квартира младшего — это вообще было отображение его внутреннего мира. Пустая, однотонная, без лишней мебели и хоть какой-то домашней утвари. Все, что было — это раскладной диван, плита и кухонный гарнитур с одним стулом. Приезжая в гости к Чонгуку, Хосок выбирал его берлоге отель неподалеку. И лишь спустя много лет, после экспедиции, Чонгук начал вновь улыбаться, ходить куда-то с друзьями, заводить новые знакомства. А теперь вот вообще согласился с Хосоком на путешествие по Италии, что альфу не могло не обрадовать. Поэтому, когда Чонгук говорит «Зачем мне что-то делать?» — он явно лукавит. Нельзя так просто отпустить чувства, забыть о человеке, о котором так долго мечтал, которым дышал и болел. Кого так долго не мог отпустить. Хосок, на самом деле, был крайне удивлен такому проявлению чувств и такой сильной привязанности Чонгука к кому-либо. Всю жизнь младший увлекался лишь путешествиями и фотографиями, но после знакомства с Тэхеном он словно изменился. И, нужно признать, в лучшую сторону. Поэтому когда брат возвращается, Хосок лишь широко улыбается и протягивает свой бокал к бокалу Чонгука. — За Италию! — произносит он и бокалы звонко чокаются.

***

— Ну и чего ты не спишь? — выходя из ванной, спрашивает Юнги. — А почему ты в моей ванной? — вопросом на вопрос отвечает Тэхен. — А почему ты не оставил все тревел дела мне? — улыбается старший и, поправляя пижаму, усаживается на край кровати Тэ. — Что, все страдаешь? — Я не страдаю! — дует губы Ким и пытается перевернуться на другой бок. — А чего тогда не спишь? Ладно я, бумажная волокита, наверно, у меня в крови теперь и передастся моим будущим детям, — Юнги ласково поглаживает Тэхена по голове. Пусть это уже давно взрослый тридцатилетний омега, но для Юнги он навсегда останется милашкой Тэхен-и, что теряется иногда за кулисами, забывает расписание и жутко стесняется перед журналистами. Несмотря на дерзость поведения на сцене, он всегда продолжает оставаться очень скромным и тихим человеком. Юнги эта часть Тэ всегда поражала: вот он трахает всех, кто смотрит на его дефиле, глазами, а тут он смущенно прячет глаза, когда один из кутюрье вовсю нахваливает его вкус в одежде. Как это вообще работает? Не раз Тэхен говорил ему, что хочет стать сильным и независимым, разрушить стереотипы об омегах, быть примером для других. И он действительно работал над своим характером, над тем, как реагировать на критику или оскорбления со стороны. С каждым месяцем, годом он становился тем, кем может гордиться сам: он становился самим собой. Сильным, волевым, немного гордым, но все же одиноким. — Ну, хочешь я завтра все дела отменю и мы с тобой к их отелю поедем? — снисходительно спрашивает Юнги, продолжая поглаживать по светлым волосам друга. — Зачем это? — фыркает омега. — Ну, как минимум, у тебя уже давно никого не было… — начинает было Мин, но тут же получает больной щипок за бедро. — Чонгук тебе что, альфа по вызову? — обиженно бурчит Тэхен, усаживаясь на кровати. — Просто… Я почувствовал, что он совсем не рад меня видеть. Словно между нами и не было ничего. — Ну, оно и понятно, — потирает ущипленное место Юнги. — Ты вообще-то ему сердце разбил. Юнги точно знает, что да, разбил. Потому что он видел его в тот день на показе Шанель. Чонгук передал тот конверт, попросил отдать лично в руки, а глаза говорили — попроси меня сделать это самому. Но Юнги не попросил. И теперь он даже не знает, правильно ли поступил, не ошибся ли, расставляя приоритеты для своего подопечного без его же ведома. — Я знаю… — опускает Тэхен голову. — Знаю, но… Юнги-хен, ты видел его?! Ты видел какой он теперь? Господи… Омега с шумным выдохом упал на подушку, но промахнулся и ударился затылком об изголовье кровати. — Айщ… — потирает Тэ голову, но все же расслабляется, опускаясь ниже. — Он такой, — уже мечтательно, — высокий, его прическа сильно изменилась, его черты лица стали более грубые, его взгляд стал более дерзкий, а руки… Ах, ты видел его руки? Младший почти облизывается, вспоминая образ Чонгука тогда, на улице, под лучами палящего солнца. — Я понял тебя, — хлопая себя по бедрам, встает с кровати Юнги. — Значит завтра у нас еще один выходной. Старший, шаркая по полу тапочками, уходит в гостинную (на диван), но оборачивается, услышав легкий смешок. — Что такое? — приподнимает он бровь, укладывая пальцы на выключатель. Лицо Тэхена, словно у подростка, покраснело и приняло какой-то излишне хитрый вид. — Тэ, тебе уже не пятнадцать… Что такое? Ким хихикает, улыбается и, хватая ртом воздух, словно от слов, что крутятся на языке его вот-вот разорвет. И Тэхен мотает головой, шкодливо укладываясь под одеяло. Юнги скрещивает руки на груди и разворачивается лицом к младшему. — Ну, говори уже… — под одеялом слышится копошение и, выглядывая одними лишь глазами, Тэхен хихикает. — Просто скажи, что брат Чонгука тебе понравился и тебе хочется с ним пересечься. Юнги поднимает очи горе и с выдохом разворачивается, выключая свет в комнате. — Спокойной ночи, Тэхен. Старший омега уходит в соседнюю комнату и укладывается на жесткий и не очень удобный диван с мыслями, что в следующий раз не допустит Тэхена к организации бронирования отелей. А еще, что мелкий (тридцатилетний) омега прав. Хосок и правда выглядит очень привлекательно.

***

Тэхен поправляет свою шляпу, заглядывая на огромную вывеску «Parco dei Principi» и волнительно перебирает пальцами подолы своей светлой блузы. — Ты уверен, что стоит… — начинает в очередной раз за утро ныть Тэхен, на что Юнги страдальчески выдыхает и делает шаг на ступень ко входу. Итальянцы всегда знали толк в архитектуре и культуре. Бернини и Борромини, Фонтана и Лигорио — каждый из них внес свой вклад в историю Рима и Италии, каждый из них приложил свою руку к грандиозным и знаменитым строениям жаркой столицы, но ни один из них и подумать не мог, что когда-то, через много-много лет после них, в Риме появится что-то, что сможет своей красотой затмить всевозможные культурные наследия и архитектурные творения. Только Тэхен решил пойти за старшим, как двери главного входа открылись и, выпускаемые услужливым портье, вышли два высоких альфы. И если на рыжего Тэхену глубоко фиолетово, то второй, тот самый, чьи глаза глубже самой Марианской впадины, строптивее Амазонки, ярче всех звезд в галактике, — вот он-то, пожалуй, стал бы самым любимым объектом всех архитекторов и художников любой эпохи. Барокко, возрождение, ренесанс, готика — этот мужчина вписался бы в любую из них. Точеная талия, грубые и в то же время элегантные бедра в обтянутых голубых джинсах с дырками, простая белая футболка, заправленная под черный кожаный пояс, чуть уставший заспанный вид и, конечно же, невообразимой красоты лицо. О да, это точно должно быть отдельным видом искусства. И как Тэхен раньше этого мог не замечать? Просто потому что он был зациклен на себе? На своей карьере? На своих страданиях от расставания? Почему он не замечал то, насколько невообразимо красив Чонгук? С этими его искусными линиями носа и жесткими линиями челюсти? Его какой-то невероятной притягательной красоты разрез глаз пленит, его губы, что чуть приоткрыты в немом вопросе — манят, его взгляд — топит беспощадно. Голос альфы, словно гром среди ясного неба, гремит, и Тэхен мелко содрогается. — Что? — переспрашивает Тэхен, когда альфа уже спустился на одну ступеньку с ним. — Что вы тут делаете? — сухо спрашивает Чонгук. Сухо — без неприязни или презрения. Просто сухо, безэмоционально, и у Тэхена внутри что-то неприятно скручивается. — Ам… Ну, я хотел просто… — мнется Тэхен, но его перебивает Хосок. — Он просто за компанию с Юнги пришел, — подмигивает старший, медленно беря Мина за руку и притягивая ту для поцелуя. — Ведь так? По щекам омеги ползет румянец, отчего Тэхен невольно прыскает в кулак. А когда поворачивается в сторону Чонгука, то замечает на его лице такую же улыбку. Ту самую, какой он когда-то смотрел и на него, Ким Тэхена. Вот только глаза его обращены на брата, а не на омегу. — Присоединитесь к нам? — спрашивает Хосок у Юнги. — А ты думал, что я решил прогуляться от своего отеля до твоего? — внезапно дерзит Юнги, и Хосок расплывается в довольной улыбке. Альфа подхватывает за талию омегу и выдвигается вперед, что-то приговаривая, склонившись почти над самым ухом. — Дорвался-таки… — выдыхает Чонгук, поправляя фотоаппарат. Он смотрит на Тэхена и временно залипает, потому что альфа смотрит прямо на него, прямо в глаза, прямо в душу, медленно растворяясь внутри. — Дорвался? — пытается Тэхен хоть как-то расшевелить эту густую и такую неприятную неловкость, которой между ними не было никогда. — Брат, — продолжает Чонгук, ступая следом за парочкой. — Весь мозг мне этим твоим Юнги-хеном вынес. Альфа улыбается по-доброму, совсем не сердясь на брата. Скорее подтрунивает над ним и умиляется тому факту, что брат ведет себя сейчас как какой-то старшеклассник: хвост распушил, крутится вокруг строптивого омеги, громко (неестественно) смеется, привлекая внимание. А у Тэхена мысли совсем не о той веселой парочке, а о другом — о том, что запах у Чонгука стал куда более терпкий и яркий, чем в то время, когда они общались. Либо Тэхен этого не замечал, либо его мозг выдает все это за желаемое, увлекая своего владельца в омут с головой. Омега зависает на губах, что что-то рассказывают, на пальцах, что-то и дело перехватывают тяжелую камеру за объектив, на предплечьях, на которых играют мускулы, стоит объективу перекочевать из одной руки в другую, на плечах — крепких, широких, на скулах, глазах, на Чон Чонгуке. Он зависает безбожно, совсем не скрывая своей заинтересованности, забивая и закрывая рот той самой «сильной и независимой» омеге внутри себя. — И как идут у тебя дела? — тихо интересуется Чонгук, когда они подходят к арке из вензелей в парк Виллы Боргезе. Чон заинтересованно посматривает на перспективу, что простирается за этими воротами и прицеливается в видоискатель. — У меня? Ну… — стоя позади и ожидая альфу, мнется Тэхен. — Мы с Юнги-хеном открыли свое модельное агентство в Сеуле. Затем стали расширяться понемногу, переходя на Европейский рынок. Тут сложнее, знаешь… Тут и без нас модных домов хватает, а тут мы. — Понятно… — неопределенно произносит Чонгук, заканчивая с этим местом и шагая вперед. «Понятно»? — прокручивается на повторе, когда они медленно идут по узкой аллее вдоль высоких кипарисов. Под ногами хрустит мелкая щебенка, а в голове Тэхена хрустит и скребется чонгуково «понятно». В смысле «понятно»?! Что это вообще за реакция такая? Тэхен даже толком ничего и рассказать не сумел, а Чонгук тут же ему — «понятно». Тэ резко догоняет альфу возле одной из выразительных беседок. — А… А как твои дела? — внезапно произносит омега за спиной. Чонгук чуть дергается и, отрываясь от «глазка», смотрит на Тэхена через плечо. — Ну, я имею в виду дела на Аляске… — Я живу сейчас в Нью-Йорке, — приподнимая бровь, отвечает Чонгук. — А как же Аляска? — Там красиво, — возвращая свое внимание памятнику архитектуры, отвечает альфа. — Мы ездили в не самый лучший сезон — холодно, мерзко, хотелось домой. — Альфа отрывается от фотографирования и многозначительно смотрит на Тэхена. — В тепло, к любимому. Ким давится и чуть отступает, пропуская Чонгука, когда тот проходит мимо с непонятной усмешкой на губах. «Понятно», «любимый» — слова, которые Тэхену сегодня однозначно, абсолютно точно не нравятся. Это значит, что у Чонгука уже есть любимый? Ну конечно же… Внезапно, словно обухом по голове, на Тэхена падает осознание. Чонгук — взрослый, красивый, умный, галантный и очень нежный альфа, так с какого бы перепугу ему сейчас быть одному? Да, с братом уехал отдохнуть, но это и нормально для мужчин — желание побыть чисто в альфской компании. Ким хмыкнул своим собственным мыслям и медленно побрел за всеми остальными. Тэхен медленно передвигает ногами, стараясь держаться от Чонгука на расстоянии. Не потому что ему страшно, не потому что ему обидно, не потому что Чонгук смотрит на него через плечо, изредка отрываясь от видоискателя. А просто потому что… Нет смысла в его странных подкатах, в неловком флирте, в непонятных ужимках при разговорах. Всего этого Чонгуку не нужно. Не такими были их отношения, не такими они расстались пять лет назад, не ради такого Тэхена разрывал их союз в ту зимнюю ночь. Задумавшись, Ким врезается в широкую спину и, потирая нос, извиняется перед Чонгуком. — Прости, задумался, — не глядя на альфу, отступает Тэхен, но резко замирает, когда чувствует на запястье крепкую руку. — Что ты делаешь? Ким поднимает глаза на Чона, что пристально смотрит на омегу. Сердито, с легкой складочкой меж бровей, словно не доверяет, проверяет и просит объяснений. И Чонгук действительно просит: — Что ты делаешь? — без нотки нежности спрашивает альфа, продолжая удерживать Тэхена за руку. — Отпусти меня сначала, пожалуйста, — воспитанная годами «сучка» начинает просыпаться. — И что ты подразумеваешь под «делаешь»? Чонгук цыкает и, оглянувшись по сторонам, уводит омегу куда-то подальше от фигуристых античных фонтанов. — Чонгук, отпусти мою руку, пожалуйста, — твердо говорит Тэхен, продолжая следовать за Чоном. Альфа останавливается в тени вековых колонн, которые здесь стоят еще со времен Шипионе, в тени таких же старых кипарисов. Он прислоняет Тэхена спиной к одной из стен небольшого амбара, что, видимо, служит каморкой для местного флориста или садовника. Тэхен шипит от легкого удара и потирает отпущенное из кольца пальцев запястье. — Что на тебя нашло? — щурится Тэхен, понемногу понимая, что заботливого и веселого Чонгука тут уже нет. Просто исчез, испарился, остался где-то в зимних снегах Аляски. — Это что на тебя нашло, — смотрит строго Чонгук в глаза Тэхену. И даже если доброго Чона уже и нет тут, то есть все тот же горячий, безумно красивый и заводящий с полоборота Чон Чонгук. — Что это за тупой омежий флирт, Тэхен? Тэхен вскидывает в удивлении бровь. — «Тупой омежий флирт»? — в голосе Кима сквозит легкой обидой. На себя самого. — Ты так расцениваешь мое поведение? — Ты никогда в жизни не вел себя вот так… — Чонгук от безысходности начинает жестикулировать. — Как «так»? — Глупо, — обернувшись на Тэ, отвечает Чонгук. — Тэхен, ты сам отказался от меня. Отказался от наших отношений. Ты буквально прямым текстом сказал мне, что для тебя важнее всего — это карьера. Ты не звонил мне и не писал, ты не искал со мной встречи. А теперь, — он сжимает челюсти, играя желваками, и делает глубокий вдох, набирая полные легкие воздуха. — Теперь ты вновь заигрываешь со мной. Или вас в модельном бизнесе учат быстрым связям с бывшими? Так вот… Договорить Чонгук не успевает, получая звонкую пощечину. Если еще несколько лет назад Тэхен бы расплакался от обиды, убежал в истерике, крича «Дурак!», то теперь, прикрыв глаза, он способен оценить ситуацию. Да, давит в себе кричащую омегу и достает за шкирку ту самую «суку», которую дрессировали в Шанель очень долго. — Следи за языком, — спокойно отвечает Тэхен, выпрямляя спину и отходя от стены. — Это правда, что я выбрал карьеру, правда, что я отказался от наших отношений. Но то, что я не искал с тобой встреч, — он оборачивается на альфу и легко улыбается, — вранье. Чонгук недоверчиво хмурится, подходя ближе, в густую тень от широких лап старой оливы. Редкие лучи солнца пробиваются сквозь небольшие щели меж ветками, падая на золотую кожу. Шея, плечи, подпоясанная талия, узкие фигуристые бедра, аристократичный профиль — в Тэхене сегодня прекрасно все. Впрочем, как и всегда. Тэхен всегда был таким: веселым и в то же время грустным, язвительным и нежным, восторженным и спокойным, словно познавший все тайны мира. Теперь перед ним, под ветками оливы, в прекрасном парке галереи Боргезе стоит еще один экспонат — самый красивый, самый ценный среди коллекции кардинала-непота. Тот самый экспонат, который сам пожелал быть частью искусства, не украден и не куплен, но своенравен и он волен уйти тогда, когда ему самому того захочется. Воистину, Тэхен стал еще красивее с тех пор. Его движения стали куда более изящными, его взгляд, пусть и по непонятной причине для Чонгука, игривый, но в то же время мудрый, немного грустный… скучающий. — Я сотни тысяч раз порывался все бросить, Чонгук, — повернув голову вполоборота, начал Тэхен, а у младшего где-то под ребрами болезненно закололо. — Я тысячи раз хотел все бросить, наплевать и прилететь к тебе в Америку. Я не боялся отступить от своей мечты, бросить все к чертям собачьим, прилететь к тебе и прожить всю жизнь с тобой, но… — Тэхен замолкает. — «Лучи яркой свободы…», — понимает Чонгук. — «…освещал мой путь», — заканчивает чонгукову фразу Тэхен. — Ты ушел тогда, предоставив мне шанс, дав мне свободу, о которой я просил. Ушел молча. Я просто не мог не воспользоваться тем самым подарком, который ты мне преподнес. Сорваться — означало предать тебя, предать твои чувства, которыми ты пожертвовал, отпуская меня. На лицо омеги падают все те же лучи яркого солнца, играясь тенями от мелких листочков оливы. Они прыгают, скачут, весело дергаются, заставляя Тэхена иногда жмуриться от света, что заигрывающе пробиваются. Он прикладывает ладонь ребром ко лбу, скрываясь от озорных лучей, и поворачивается к Чонгуку лицом. — Прости, если причинил тебе боль своим «глупым омежьим»… Слово тонет в тихом шепоте, потому что Чонгуку плевать. Плевать на боль, что терзала его сердце все те годы, плевать на глупую омегу, что выбивается из образа такого сильного и независимого Тэхена, плевать на то, что Тэхен хочет быть свободным. Просто. Плевать. Его мягкие губы все такие же ласковые и такие сладкие на вкус, язык все такой же горячий. Весь Тэхен все такой же: прекрасный, хрупкий, необходимый Чонгуку. С каждой минутой поцелуя Чон ощущает это острее, он буквально вдыхает аромат «необходимости». Он сладкий, немного терпкий, словно вишня в сахаре, приторный. Он забивается в легкие, он делает все тело и мысли липкими, вязкими. Под пальцами, словно воск, плавится омега, медленно постанывая в поцелуй. Потому что Чонгук целует, как в последний раз, как мечтал это сделать года четыре или больше. Как ему снилось, как он представлял, как он помнил. Чонгук вбивается языком глубоко, скользит по деснам, собирает капельки слюны, забившиеся в уголки рта. Он страстно облизывает губы, покусывает кончик языка, плотно прижимая Тэхена к стволу дерева. Он упирается коленом между ног, выбивая из омеги полустон-полувздох, потому что Тэхен возбужден. Очень. Его запах усиливается с каждой минутой все сильнее, сводя внутреннего альфу внутри Чонгука с ума. Чон скользит языком по кромке широкого ворота легкой блузы, он ведет им выше, слизывает капельки пота со вкусом вишни, кусает. Немного игриво. Он прикусывает кожу на своей любимой медовой шее мягко, словно пробует на вкус. И она сладкая. Такая же невообразимо сладкая, как и шесть лет назад. Чонгук помнит. Нетерпеливо Чонгук достает из заправленных в брюки полы рубашки и кладет ладонь на живот Тэхена. Тот резко содрогается, ощущая на коже знакомые руки. Немного грубые, но все такие же горячие. Альфа сжимает бока омеги сильнее, впиваясь в них короткими ногтями, и снова целует. В голове кружится, в теле — необъяснимая нега. Потому что рядом Тэхен, потому что в его руках — Тэхен. Он низко тянет гласные, когда Чонгук сильнее упирается коленом в возбуждение, он хнычет, когда Чон мажет языком по яремной вене, а затем прикусывает мочку уха. Кажется, еще чуть-чуть и Чонгук кончит только от языка омеги, от его прикосновений, от его пальцев, что бегают по загривку, от его тихого стона в поцелуй. Самый жаркий, самый возбуждающий и горячий поцелуй. — Я… — мажет губами по чонгуковым Тэхен, — я… хочу тебя. Тэхен лишь выдыхает, а у Чонгука падает забрало и весь воздух выбивается из груди. Слишком горячо, слишком хорошо… слишком. Чонгук не отвечает, лишь со звериным рыком впивается в губы омеги, почти до боли терзая их поцелуем.

***

На ветру, где лишь листья оливы шумят, слышится тихий стон. Из маленькой каморки, замок которой, к великому сожалению местной администрации, оказался слабым, а Чонгук — возбужденным. На небольшой скрипучей кровати со старым матрасом в сине-белую грязную полосочку лежит, словно одна из фресок Ботичелли, омега. И, возможно, чуть брезгливая «сучка» внутри Тэхена и могла бы противиться, но не безумно влюбленный Тэхен. О да, Тэхен влюблен. Снова. Безвозвратно. Он влюблен в этот голос, в эти руки и в это тело. В эти аккуратные движения, которыми окружает его Чонгук, мягко укладывая на матрас; в эти бездонные глаза, в которых можно утонуть, пропасть, потеряться и безоговорочно влюбиться. Тэхен нетерпеливо ерзает под альфой, ощущая нарастающий запах кедра, который наполняет маленькую комнатушку, смешивается с природными запахами и запахами старины. Витает в крупинках пыли, играется в лучах солнца, пробивающихся в окно. Извивается и томно стонет, когда Чон касается губами внутренней стороны бедра. Опустив на него взгляд, подрагивая ресницами, Тэхен наблюдает за картиной, какой в своей жизни никогда не видел, за которую он готов продать душу и вернуться на шесть лет назад, чтобы принять предложение Чонгука. Картиной, которая возбуждает похлеще самого лучшего порно, пьянит сильнее всякого алкоголя. Чонгук в ногах мягко придерживает за бедро Тэхена и водит губами по миндальной коже. Он чуть прикусывает ее, вызывая табуны мурашек, а затем целует так же нежно, осторожно. Его затылок «гуляет» то к левой, то к правой ноге, усыпая тело Тэхена своими короткими поцелуями, мягкими прикосновениями. И если для Тэхена все это — искусство, то для Чонгука — пытка. Он бы рад разорвать Тэхена на мелкие лоскутки, порвать на части, втрахивать грубо в этот грязный матрас, чтобы стереть аристократичную улыбочку, которой он сверкает на плакатах, чтобы показать, кто здесь альфа, но не может… Просто потому что это Тэхен — его нежный омега, который просто хочет быть сильным, хочет быть независимым, но одновременно счастливым и желанным, чуть ранимым и долгожданным. На омеге совсем нет чужого запаха — только его собственный; сладкий запах вишни, что забирается под кожу, занимает мысли и легкие. Он впитывается в кожу, словно так и нужно, так и должно быть. Чонгук растягивает время, восполняет все потерянные годы, потерянные поцелуи и прикосновения. Ловит каждый вздох, каждый томный взгляд из-под пушистых ресниц, ловит каждую капельку пота с привкусом вишни. Ловит, смакует. Он касается языком влажного прохода, выбивая новый стон из груди омеги. Тэхен подтягивает пятки, сильнее раздвигая колени. Он закусывает косточку указательного пальца и выгибается под ласками. Под горячим языком, что скользит по отверстию, а затем проникает внутрь. Под горячими руками, что сжимают косточки бедер и мнут медовую кожу. — Ампфх, — стонет Тэхен, когда Чонгук добавляет к языку один палец и входит нежно. Давит, вызывая пошлые и такие возбуждающие звуки от естественной смазки; голова кругом от звуков и запахов, от стонов и прикосновений к коже. Ким цепляется пальцами за крепкие плечи, наблюдая за Чонгуком, который старательно вылизывает его. И так это пошло, так это грязно и так правильно, что Тэхен лишь облизывается от увиденного и откидывается на серую подушку. Тело бьется в исступлении от удовольствия, а пальцы ног то и дело поджимаются, когда Чонгук давит на комочек нервов. Горячие губы поднимаются по мягкой коже выше, исцеловывая каждый сантиметр. Выше, по ребрам, по подтянутому животу, по взбухшим соскам, по медной шее, выше. Чонгук толкается влажным языком в тэхенов рот и одновременно двумя пальцами меж ягодиц. Ким выгибается, кусая Чонгука за язык, углубляя мокрый поцелуй. Два пальца скользят внутри все быстрее и все грубее, заставляя Тэхена пошло раздвигать ноги. — Я хочу тебя, — шепчет в поцелуй Тэхен, с полуприкрытыми глазами. — Трахни меня, Чонгук-а-ах. Чонгука просить долго не нужно; он резко входит в податливое горячее тело, наполняя Тэхена сполна. Влажные стенки поддаются давлению и омега протяжно скулит, ощущая внутри себя горячий член альфы. Ким цепляется ногтями за крепкие и блестящие от пота плечи и подается на него. Раскачиваясь медленно, подмахивая бедрами Чонгук проникает глубже, дышит в ключицу, хватая ртом воздух. Он утробно рычит, когда Ким обхватывает его стенками внутри и хитро улыбается. На разговоры нет времени, сил или желания. Почему Тэхен такой до одури возбуждающий, Чонгук спросит позже, а пока… Пока он мажет губами по горячей коже, нежно прикусывает ее возле ключицы и низко рычит. — Ммм… даа-ах, — стонет громче Тэхен, когда чувствует как Чонгук ускоряется, втрахивая того в кровать. Когда его тело отзывается и издает пошлые шлепки кожи, когда слышны громкие звуки поцелуев. — Ахмф, еще… Тэхен разрывает поцелуй, высунув язык, оставляя после себя блестящую ниточку слюны. Его тело такое гибкое, такое отзывчивое на каждое движение Чонгука, что хочет быть грубее, трахать жестче, целовать глубже, оставлять меток еще больше… Меток… Чонгук делает резкий толчок внутрь омеги, и Тэхен болезненно всхлипывает; еще один, еще грубее. — Хочешь меня? — низко спрашивает Чонгук, продолжая трахать хлюпающего Тэхена. — Да… — извиваясь на кровати, стонет Тэ. — Хочу… По изящной шее омеги ползет тонкая струйка пота, прямо вниз, к плечу. Она зазывно блестит, гипнотизируя альфу. Чонгук хищно облизывается и припадает к плечу губами, оставляя легкий засос, словно проверяя реакцию Тэхена. Как только он пытается отстраниться, на его затылке оказывается рука омеги. — Сделай меня своим… ах, сейчас. Хочу быть твоим. Навсегда… — прерывисто, задыхаясь просит Ким. — Хочу быть твоим. Внутри Чонгука бурей сносит все границы, рушится один мир восстанавливая какой-то другой: тот самый, какой должен был быть еще тогда, который они должны были построить еще шесть лет назад. Чон впивается зубами в мягкую кожу Тэхена, с наслаждением ощущая привкус солоноватой крови. Омега протяжно стонет, кончая прямо в тот же момент, когда их запахи сплетаются воедино, создают прекрасный букет сладкой вишни и горького кедра; они сплетаются воедино, гармонично растворяясь друг в друге, выстраивая какой-то новый, совершенно другой запах. Чонгука трясет мелкой дрожью, когда он в последний раз толкается в разгоряченного омегу и тут же кончает в него. Осознание приходит не сразу, но как только это происходит, Тэхен хрипло посмеивается, прижимая альфу к себе и укладывая его голову на грудь. — И вот что мне мешало сделать то же самое тогда? — куда-то в пыльный потолок спрашивает он. — Ты хотел быть свободным, — тяжело дыша, отзывается Чонгук. — Это нормально… — А теперь, когда я нагулялся, ты готов меня принять? — с улыбкой спрашивает Тэхен. — Я всегда был готов принять тебя. Просто не хотел признавать, что я такой… — Чонгук закусывает губу. — Какой? — заинтересованно спрашивает Тэхен, переворачивая Чонгука на бок. Он заглядывает прямо в омут черных глаз. — Трусливый, — без тени страха или стеснения отвечает Чонгук. — Я боялся тебя потерять, но не хотел при этом ничего делать. Я хотел быть с тобой, но был слишком горд, чтобы найти решение для этой проблемы. Я был слишком глуп, а потом… — Я был слишком занят, — заканчивает за ним Тэхен. Чонгук согласно кивает, а затем привстает, опираясь на руки и ища взглядом свои вещи. — Но знаешь, — найдя джинсы, а заодно и какую-то, на первый взгляд, чистую тряпку, продолжает Чон. — Я до сих пор не могу поверить в то, что ты любил меня так долго. — Про тебя могу сказать то же самое, — посмеивается Тэхен, вытираясь и одеваясь. — Ничего удивительного, — Чонгук продевает голову в горловину футболки. — Ты был первый, в кого я по-настоящему влюбился. Чонгук произносит это так обыденно, так легко и просто, словно это не он страдал столько лет и убивался. Даже самому не верится, поэтому он нежно улыбается, подходя к Тэхену и помогая тому застегивать пуговицы на блузе. — Правда любил? — опуская руки и позволяя альфе себя одеть, спрашивает Тэхен. — Угу, — кивает тот, продевая одну пуговичку в петлю за другой. — Я безумно был влюблен тогда, я любил тебя позже и, знаешь, — он поднимает на омегу ласковый взгляд. — Наверно, я буду любить тебя всегда. — Наверно? — вскидывает бровь Тэхен, когда они выбираются из домика, воровато озираясь по сторонам. — Ну, если ты опять предпочтешь работу мне, то я, наверно… Тэхен накрывает покрасневшие и распухшие от поцелуев губы новым — почти невесомым, — поцелуем. — Я больше никогда не совершу такой ошибки, — на последнем слове он осекается. — Точнее… мой выбор не был ошибкой, я доволен… Чонгук хрипло посмеивается, сверкая своими глазами-полумесяцами. — Я понял тебя, Тэхен-а, — он нежно приобнимает омегу за плечо, прижимая сильнее к своей груди. — Я все понял.

***

— Я сегодня к Юнги-хену загляну, — выглядывает Тэхен из-за угла, когда Чонгук уже активно обувается в коридоре. — Опять? Что на этот раз? — смеется альфа, застегивая ботинки. — Что там мой брат натворил? Тэхен, морщась, отмахивается: — Они там оба хороши, — омега облокачивается о косяк, провожая альфу. — Сначала они не могли определиться: смокинг или фрак. Теперь они не могут определиться темно-синий смокинг или чисто черный. — Думаю, это гормоны, — пожимает плечами Чон. — Какой у него месяц? — Ммм, — Тэхен задумчиво постукивает пальцем по губам, что-то отсчитывая в уме. — Месяц третий? Скорее спрашивая, нежели утверждая. — Как они вообще умудрились залететь до свадьбы? — выпрямляется Чонгук и подходит ближе к Тэхену. Он нежно проводит рукой по упругому большому животу, улыбаясь и касаясь носом щеки супруга. — То ли дело мы, — шепчет он на ухо, нежась под ласками рук любимого. — Поженились нормально — все как у людей. — У них тоже было бы все как у людей, если бы хен не ломался три года. Как только Юнги-хен сказал твоему брату «да», у того аж крышу снесло. — Это Юнги тебе рассказал? — смеется Чон. — Он много чего мне рассказывает, — Тэхен ласково гладит Чонгука по волосам. — Заедешь за мной? Чонгук отрывается от плеча омеги и заглядывает тому в глаза. — Конечно, негоже моему бочонку перекатываться по Сеулу в одиночку на девятом-то месяце. Оказывается, быть зависимым от кого-то — это не так уж и плохо. Оказывается, совмещать карьеру и семейную жизнь тоже можно. Оказывается, можно быть сильным омегой и при этом иметь возле себя такого же сильного альфу. Они наслаждаются друг другом уже три года. Ровно три года они каждый день дарят друг другу тепло и нежность, любовь и ласку. Они потеряли тогда шесть, но получили сполна, когда встретились снова.