Война

На свете много прекрасных вещей. Например — рассвет, идущий за ним закат; свет ночных огней, горящая на небе луна. Да много всего, одна жизнь — уже прекрасное стечение обстоятельств. Да только понимаем мы эту красоту уже будучи на смертном одре, что не может не огорчать. Моя жизнь не особо отличается от жизни других, с той лишь заминкой, что я — волшебник. Колдун, маг, фокусник, иллюзионист — как только не называйте, суть от этого останется одна. Я могу создавать чудо, и на этом, пожалуй, мои плюсы оканчиваются. Мне было шестнадцать, когда я вступил в круг приближённых Волдеморта. Был ли я рад этому? Не особо. Умом я понимал, что ничем хорошим это не окончится, но видеть на лице отца улыбку было для меня большим достижением, поэтому я смирился. Даже несмотря на то, что за этой улыбкой скрывалась пучина отчаяния. Дело было сделано — а все пути назад отрезаны. До сих пор мне видятся лица всех тех несчастных, замученных мной по воле Волдеморта. Я не оправдываюсь, мне нет оправдания, но… Хотелось бы мне сказать: «Здесь нет моей вины!», но это будет ложью. Вина, хоть и меньшая, всё же на мне лежит. Детство? Да нет, оно у меня было, и довольно хорошим. Не было издевательств, ругательств, рукоприкладства. Было лишь немое осуждение, когда я делал что-то, что родителям казалось неправильным. Но это было редкостью, ведь ребёнком я был (не удивляйтесь!) очень послушным. Лишь с поступлением в школу Волшебства я стал меняться. Не так-то легко признаваться, знаете, себе в том, что неравнодушен к мальчику (!). Особенно когда отношения между вами двумя, мягко скажем, не особо сложились. Я помню тот день, когда осознал природу своих чувств к одному лохматому недоразумению, не будем называть имён. Скажу лишь, что за всю историю наших отношений (а они у нас были, чтобы там ни говорили злые языки, хоть и в разных формах), это чудо не раз заставляло моё ледяное сердце вздрагивать от страха за его жизнь. Жизнь, которая стала для меня самой. Просто самой… Это случилось в конце первого курса, примерно за два часа до отправления Хогвартс-экспресса. Я не занимался ничем особенным, лишь собирал чемодан. В комнате уже никого не было, все сбежали на улицу, профессор Снейп был в хорошем настроении и решил показать одно зелье, которое может воспроизводить мысли выпившего его во внешний мир. Например, если человек подумал: «Вот бы хорошо завести дом, собаку, да ловить целыми днями рыбу у реки», то зелье выведет в реальность голограмму дома, вокруг которого резво бегает собака, а чуть поодаль будет сидеть неясная фигура у реки, вроде как ловящая рыбу. Я не пошёл лишь потому, что все мои мысли были заняты одним лохматым мальчиком, который не обращает на меня внимания. О, как я злился на него за это! Всю жизнь ему припоминал его равнодушие по отношению ко мне. Да-да, не смейтесь, я в прямом смысле припоминал! Всякий раз, когда выпадал случай или он пытался меня в чём-то обвинить, я ему говорил: «Да, может оно и так, но вот ты в своё время…», и он издавал полный мучений стон и говорил: «Ладно, я понял, не надо, прости меня!» Не было никакого внезапного озарения. Никто меня по голове не бил, образно выражаясь. Я лишь увидел (так, в глаза бросилось) конец красно-золотого шарфа, завалявшегося под кроватью одного первокурсника. И у меня в голове возник вопрос: «А вот если бы это лохматое чудо не вернулось из подземелий?». Да, не смотря на всю мою браваду, я верил во все те сказки, что рассказывал Дамблдор про трёх храбрых гриффиндорцев. Не описать словами то, что я почувствовал в тот момент, когда перед моими глазами ясно встала картинка большого зала, в котором полно народу и директор уже подводит итоги года, но… Но стоит взгляду привычно уже скользнуть на ненавистный стол красно-золотых, как за место тёмных лохматых волос и блеска от очков, глаза натыкаются на… пустоту. И нет ответного взгляда, полного неприязни, нет скривившегося лица, выражающего что-то вроде презрения. И в голове у меня одна мысль:» Он же не вернулся, его больше нет. Просто нет». В себя я пришёл от того, что в лёгких стало не хватать кислорода, а ноги превратились в вату. Помню, как в туманном бреду, подошёл к той кровати, достал злосчастный шарф, сел и смотрел порядка пятнадцати минут на этот кусок шерстяной ткани не отрываясь, словно отведи я взгляд и всё, всё в моей голове станет реальностью. До сих пор жутко. Затем пришло понимание: не может недруг такого чувствовать к своему неприятелю. Это уже далеко не дух соперничества и не желание что-то доказать одному человеку. Да и что я ему мог этим доказать? Мою… Ох, не могу, сложно, как же сложно, даже спустя года. Немного бредово осознавать свою симпатию к мальчику-гриффиндорцу в одиннадцать, особенно когда ты сам слизеринец, не так ли? Но так оно, к сожалению, и было. Я не отмахивался от этого, не гнал в глубину себя, не закрывался от других, не… Я просто пытался это принять. Все те семь лет рядом с ним, пусть издалека, но я пытался принять своё притяжение к нему. Притяжение, переросшее в болезненную любовь. Я рассказал обо всём матери в тот же день по прибытии домой. Отец бы меня не понял, в то время он яростно продвигал нашу семью в самые высоты магического мира. Он хотел, чтобы мы с мамой смогли постоять за себя, на случай если с ним что-то случится. Пусть и таким странным способом, через связи, но папа заботился о нас. Мама всегда была умной, даже сейчас я отдаю ей должное — она приняла меня в тот момент, когда сам я наложил на себя крест. Не каждая мать смирится с тем, что её сын, продолжатель рода, питает нездоровую привязанность к другому мальчику, и прямо говорит о том, что менять этого не собирается. «Послушай, Драко. Я не буду ничего говорить или осуждать. Дам лишь совет. Не пожалей о сделанном выборе. Я знаю, как нелегко тебе будет в будущем, но как бы горько и обидно не было — не пожалей. Потому что, если ты это сделаешь — ты упадёшь». Это всё, что она мне сказала. С тех пор тема моей любви к лохматому чуду не поднималась. Никогда. И именно тогда, в то лето, я стал меняться. Это было незаметно остальным, но не родителям. Они меня поняли. Какие это были изменения? Внутренние, конечно. Но оттого более радикальные. Каждый мой шаг, поступок, замысел — всё это приобретало более глубинный смысл, чем думали окружающие. Можно сказать, я научился мыслить на десять шагов вперёд, что, несомненно, было отличным навыком в бою. Но, забегая немного вперёд, от удара в спину лохматого недоразумения меня это не спасло. Никакая хвалёная стратегия и продуманные наперёд шаги никогда и никого не спасали от этого храброго очкарика. И я не исключение. Я много читал, много исследовал, много думал, многое замышлял и приводил в действие. На самом деле летом я совсем не отдыхал. Родители пытались как-то это исправить, но я был непреклонен. Отец думал, что я замышляю гадости против гриффиндорца, но он даже близко не стоял с моими планами. О, я не хотел навредить своему наваждению, нет. Ведь если судить по всем тем вещам, что я делал, я как минимум строил планы против целого министерства Магии, если смотреть с точки зрения отца. Лишь мама знала, что истинная причина моих поступков не в том, чтобы навредить, а в том, чтобы защитить. Как бы иронично не звучало, а старик Дамби был прав — нет силы сильнее, чем сила любви. Она и правда временами делает невозможное, например — переплавляет человека настолько, что кажется, словно кто-то изобрёл вечную сыворотку оборотного зелья. Внешность одна — но человек другой. Да, я хотел защитить своего очкарика. Он был моим, хоть и не знал, даже не догадывался об этом, что было к лучшему. О, как много вещей, от которых я стремился его защитить! Начиная от его ненормальных родственников и заканчивая глуповатым лесником Хамридом. А между ними много чего: Дамблдор, Макгонагалл, рыжее семейство до восьмого поколения, чулан под лестницей, надоедливая бобриха, весь Гриффиндор, его погибшие родители, Плакучая Ива, Бродяга и Лунатик, Хвост, Волдеморт с его армией, машины и все непонятные мне маггловские приспособления, министерство Магии и все его рабочие. Ладно, чего уж мелочиться, я хотел защитить этого парня от всего Лондона, а с ним и от всего мира в придачу, ежели бы тот как-то косо посмотрел или подумал о нём. И будьте уверены, если бы понадобилось — я бы защитил его. Но проблема была в том, что моё покровительство, да и сам я в его зелёных глазах ничего не стоили. И вы скажите: «Ну и прекратил бы стараться защитить его!». Да только… Нет, ну как можно не защищать этого чудика?! Вы ведь все его видели, ну как, как?!.. В моей голове ни разу за все годы нашего знакомства (каким бы неприятным оно ни было) не возникла даже тень мысли о том, чтобы прекратить защищать его. Это ведь… предательству подобно. А он… В его жизни все, все предавали его! Родители (пусть и не специально), учителя, наставники, его крёстный, его сокурсники. Да что там! Даже его хвалёные лучшие друзья, про которых Пророк в своё время написал, что такие друзья на всю жизнь — и те его со временем покинули! Причём, уроды, тихо, истинно по-английски! А он прощал. Прощал их всех за то, что бросали его так легко, словно он — пустышка, в те моменты жизни, когда именно он больше всего нуждался в поддержке. Но он ни разу не просил их о помощи, хоть его глаза кричали об этом, когда он смотрел на то, как самолёт с его «лучшими» друзьями покидает аэропорт Лондона, чтобы приземлиться где-нибудь в Африке. Я уже говорил о том, что всегда следовал за ним, даже если он об этом не догадывался? Так вот говорю: я всегда был рядом с ним, всегда был в курсе его жизни (и не только по статьям в паршивых газетёнках), всегда знал, где он проводит свой пятничный вечер, знаю наизусть распорядок его дня, знаю о его любимых блюдах, заведениях, развлечениях и ещё множество всего. Я. просто знаю его. Второй курс школы выдался более напряжённым, чем первый. Василиск, каменеющий магглорождённых; Уизлетта, поступившая на первый курс Гриффиндора и которая стала марионеткой Риддла из-за своей детской влюблённости в героя. Чтобы там не думали, а я не питаю к этой девчонке ненависти. Но и видеть её на протяжении шести лет со своим наваждением было подобно изощрённой пытке для меня. Я ревновал, признаю, и вполне осознавал это, а оттого все мои нападки на моё воплощение хаоса становились такими яростными. Желание сделать ему побольнее было иррациональным, но будучи уже подростком с бушующими гормонами, я ничего поделать не мог, как бы здравый смысл и кодекс семьи наперебой не вопили об этом у меня в голове. Поверьте, каждую ночь после наших стычек я люто ненавидел себя. Настолько, что однажды мой друг Блейз нашёл меня едва ли не бездыханном на полу около кровати, накачанным одним из смертельных галлюциногенов. Что-то вроде наркотика, только с летальным исходом. Знал ли я об этом? Да. Кто, как не я, знал всё о свойствах растений и всего другого, косвенно или напрямую связанного с зельеварением. Они с Панси и Теодором еле меня откачали, сильно ругались, а потом несколько недель не отходили от меня больше, чем на десять метров. Из-за этого меня отстранили от занятий на пару недель, хоть в больничном крыле, хвала Мерлину, не оставили. Сказать по правде, сам я не до конца понимаю мотивы своих поступков. Какого чёрта я доверил охранять моё сокровище именно тупому Добби, который всегда был не от мира нашего?! Почему нельзя было послать старую добрую Тиффи, уж она бы справилась с задачей «Оберегать моего гриффиндорца от зла» куда лучше. Но сделанного не вернёшь назад, а потому я получил то, что получил. А именно — второй курс с Василиском и мою одержимость в главной роли, о которой тот, конечно, не просил. Если бы мой рыцарь не освободил тупого эльфа, тот явно оказался бы в камере пыток, которую я специально для него создал бы. Ибо никто не смеет переворачивать мои указы с ног на голову! Но за одно Добби можно сказать «Спасибо»: весь год он не оставлял попыток отправить глупого льва домой, пусть даже к ненавистным родственникам, но видит Мерлин — там было и правда куда безопасней, чем в замке. Почему, когда я понял, что передо мной стоят два гриффиндорца и пытаются выяснить, не я ли наследник Слизерина, не сказал об этом Снейпу? Ведь тогда мой маленький лев, возможно, не схлестнулся бы вновь с воплощением Волдеморта. Но я не сказал, лишь написал об этом матери в письме, полном горькой иронии и волнений. И всё лето после второго курса я провёл в яростных попытках осилить дар предвидения, чтобы наперёд предотвратить следующую угрозу, которая (я был уже уверен) непременно нависнет над моим славным, маленьким гриффиндорцем. Но ничего, как понимаете, у меня не вышло. Потому что я — самоуверенный идиот.