Стремительно и окончательно

— Красиво, — пара вошла в своё сегодняшнее лежбище (как любила говорить моя бабушка), — даже кухня есть. — Непонятно, зачем она только. Здесь большая территория, я посмотрела, мы можем прогуляться, если хочешь. — Я бы осталась.       Оглядимся по сторонам? Немного окинем взор, дабы вы представили и немного прониклись атмосферой вечера этих двоих.       Уютный, но в то же время просторный, спокойный, в пастельном настроении номер встретил их мягким ароматом ароматизированных свечей. «Клиентоориентированные администраторы» - про себя отметила Лера, пусть и на английском они все, поголовно, говорили слишком ломано. Широкая кровать находилась чуть поодаль, будто в нише, разделяющей гостиную от спальни. Такую планировку она уже замечала и непременно хотела видеть подобное у себя в квартире. Выложенная белой плиткой, под мрамор, ванная комната была наделена душевой кабиной с этим модным тропическим душем, десятком полотенец, биде и прочей незамысловатой техникой для личной гигиены. Словом, это был типичный европейский отель, сам по себе маленький, уютный, даже домашний, с хорошей мебелью, достойным уровнем услуг и средней ценой. Девушке такие нравились. — Я в душ. Приготовь-ка чего-нибудь вкусного, раз ты с целой сумкой продуктов, — и женщина улетела в ванну, не предоставив и возможности для возмущения.       Ну, она и приготовила. Всё банально — бутерброды, нарезанный сыр, несколько фруктов, купленных на скорую руку, и вино, так и оставшееся на берегу не открытым. — Шустрая ты, — женщина вышла уже не в свитере и джинсах, а в футболке, шортах и, ко всему прочему, в отельном махровом халате, к этому образу никак не приписывающемуся. — Замёрзла, что ли? — Есть немного.       Девушка хитро улыбнулась, намекая на всем известный вопрос, который так и хотел слететь с языка, но остепенилась: — Я быстро.       Горячий водопад сорвался на её тело слишком стремительно, заставляя вздрогнуть всё нутро, передёрнуться и повернуть смеситель до упора в синюю сторону. Она любила холодный душ. Такое отсутствие мыслей, такую медитацию мог подарить только и только он. — Когда мы теперь увидимся? — Женщины уже сидели по разные стороны дивана, размещённого в гостиной, и, на всеобщее удивление, мирно болтали о разной ерунде. — Когда-нибудь точно. А точнее, когда ты приедешь в Москву, тогда и увидимся. — Значит, осенью. — Девушка обречённо выдохнула. — Как ты решилась на такое? Знаешь, многие в юности мечтают уехать, выучить английский и свалить подальше, за рубеж, но, — выдержанное молчание, — совсем не каждый к этому в итоге приходит. — Я и не свалила. Пока. Да и против России ничего не имею, всё ведь внутри каждого человека спрятано. — Ты думаешь, что вернёшься? — Ну, если вдруг я когда-нибудь стану матерью, — обе усмехнулись, — в какой-то стране буду обживаться. Квартирой, друзьями, связями, — это не было любимой темой для обсуждения, — пока же я ничего не знаю. Куда мне, посмотри на меня.       Женщина с улыбкой взглянула на девушку и всё поняла. Эти взлохмаченные после душа волосы, не доходившие до плеч, такое ещё юное лицо, игривые глаза, излучающие любовь, детская улыбка, какие-то сережки-крылья в ушах. Она была такой, внутри и снаружи — летающей в пространстве этого мира, свободной, лёгкой, дерзкой, но в то же время настолько глубокой, задумчивой, серьёзной, отрешенной и продуманной, что удивляться ей можно было бесконечно. — Вижу. Определишься когда-нибудь. — Остепенишься, ты хотела сказать? — Лера усмехнулась. — Ты всё ещё веришь, что с тобой такой случится? — Навряд ли.       Они просто болтали, смеялись, наслаждались, чуть расслабившись и развязав друг другу языки, успевая поочерёдно пополнять бокалы непременно сухим красным вином.       Когда они успели так приблизиться друг к другу, обеим было неясно. Наверное, пока подавали друг другу закуску или прозрачное стекло с кровавого цвета наполнением, или ещё когда. Но в один момент, в секунду их наполненного молчания, Лера мягко, неспешно обхватила талию женщины, уткнулась лицом в её шею, закинула на неё ногу и сидела так, словно дитя, прижавшееся к своей матери. — Расскажи мне чего-нибудь. — Шёпотом, в шею женщине ударила молния. — Не обязательно говорить. — И она запустила тонкие пальцы в густые волосы, гладила, царапала эту голову, чувствуя и понимая, как волнуется соседнее сердце, как дрожит сбитое дыхание, как напрягаются руки на собственной талии и как холодеет она сама, осознавая, что проиграла эту игру.       Ладонь девушки, уже не прикрыто и почти смело, скользнула выше, обошла грудь, легла на щеку и направила это любимое, до дрожи дорогое лицо навстречу себе. Они столкнулись. Как две тектонические плиты ударились, словно не подозревали о существовании друг друга, а потому, хоть и сердце пробило насквозь, хоть и невозможно было дышать от этого соприкосновения, их мягкие женские губы соединились в до слёз нежном, робком и медленном касании.       А дальше никто ничего не помнит. Помнится только, как они, не отрываясь друг от друга, сменили диван на кровать; как Лера аккуратно уложила женщину на спину, нависнув сверху; как та не давала возможности девушке спуститься ниже, стягивая еще влажные волосы и поднимая ту обратно, как только мокрые касания доставали низа живота;       как женщина не могла забыться полностью, то прикрывая грудь, то вновь возвращая Леру наверх, увлекая в поцелуй и давая полную волю нежным рукам;       как девушка шептала на ухо мягкое «расслабься, милая», щекоча один из самых чувствительных участков тела;       как их напряженные тела соприкасались, доставляя обеим великолепное, томное удовольствие;       как нежна была женщина с самыми мягкими в мире руками, от одних касаний которых выключало голову;       как громок и чёток был стук сердец, которые изнывали от желания и неповоротного страха;       как приглушенные полустоны и редкий шёпот не женщины и девушки, нет, двух женщин — в эту ночь между ними не было никакой разницы, не было никаких границ — захватили комнату и не отпускали... Да кто знает до какого времени. — Я всем сердцем, полностью, безоговорочно тебя люблю, — прошептала Лера уже после, в макушку женщины, когда они лежали, легко обнявшись, и встречали плавно восходящее солнце, возвращающее обеих в реальный мир.       Проснулась Лера одна. Секунды хватило, чтобы всё понять — она уехала: постель была поправлена, номер полностью убран и до невыносимой боли пуст. Слёзы вальнули градом, хотя ей это было абсолютно несвойственно. Но сейчас, в этот миг всё внутри словно разбилось, раскололось и стало физически больно. А потом пусто.       Немного успокоив своё сердце, она встала за телефоном, что валялся — она помнила — где-то на тумбе около дивана и обнаружила там свой конверт.       «Никогда не писала таких писем. Ну, ты же знаешь, я не очень хорошо, не как ты, соединяю и комбинирую слова. Моя вселенная — цифры, хотя они так достали.       Меня всегда удивляло, как ты, такая красноречивая здесь, на бумаге, остаёшься такой сдержанной, будучи рядом…»       И ещё десятки, сотни таких нужных сейчас Лере слов, таких важных, написанных уже забытым в её голове почерком были аккуратно выведены на листе. И другой ручкой, совсем иначе было приписано наспех:       «Только не плачь, моя девочка. И прости, что уехала. Теперь я пишу, и не могу насмотреться на тебя, пока ты спишь.       И я тоже тебя люблю.»       И это стало последним, что Лера слышала от неё за последние полгода.

***

      Вот мы и открутились, вернулись вперёд в это любимое, памятное кафе, недалёкое от центра, в это французское меню и до гула в голове устрашающую вибрацию на телефоне: «Осень. Напишешь, как приедешь.»