Папулями не рождаются, папулями становятся

У Семёна в жизни часто получалось не так, как хочется. Не хорошо и не плохо, не так. Начать с того, что он родился омегой, хоть и не желал этого, если мог бы выбирать. Или его мама не хотела, а со временем стёрлась память, чьё это нежелание. Тем не менее, он родился именно девочкой в мальчике, нежеланным ребёнком в отчаянной попытке матери отхапать себе счастливый билетик в виде состоятельного мужа. Отец Сёмы, Борис, в ЗАГС не спешил, но ребёнка, хоть и с неохотой, признал, дал отчество и, так сказать, поставил на баланс. Маман, не получив желаемого штампа в паспорте — видимо, и ей не всегда везло, охладела к малышу достаточно быстро. Начисляемых отцом средств хватало, чтобы ребёнок был сыт, достойно одет, выучен и с надлежащим врачебным сопровождением, содержание его мамы не предусматривалось. Мать злилась, и маленький Сёмка не раз слышал, что будь он альфой-первенцем, его отец бы никогда от них не отказался, а таких сопливых девчонок-мальчишек у него уже с избытком. Семён мало что понимал, только то, что быть девчонкой с пацанским писюном стыдно, до ужаса стеснялся себя в садике, даже в туалет не ходил при всех, весь день мог терпеть. Он был тихим ребёнком, «вещью в себе», потому что с самого раннего детства уяснил «маму тревожить нельзя, она строит своё счастье». Какая-то модная организаторша чего-то там, яркая и очень красивая, она вечно была в разъездах. Бабушку Сёма тоже почти не видел и совсем её не любил, скорее, боялся. Она в редкие встречи осматривала внука, как морскую свинку в зоомагазине, дёргала за тугие каштановые кудри, ворча, что надо бы покороче остричь, и велела всегда называть себя по имени «Рита» и ни в коем случае «бабушка». Был бы Сёмка совсем диким, кабы не найденная накануне очередного маминого отъезда замечательная соседка Ниночка Ивановна, одинокая, не в очень больших летах женщина-омега, живущая двумя этажами выше. С четырёх лет и на долгие годы она стала Сёме самой родной и близкой, настоящей Бабушкой, доверенным лицом и своим человеком. Мать наняла её присматривать за спиногрызом, водить в садик, забирать к себе, когда она в разъездах или налаживает личную жизнь, которой ребёнок помеха. Отец на содержание Семёна давал исправно, потому и платить няне было для привлекательной «омеги в поиске» не в тягость, он же и следил, чтобы деньги были потрачены именно на отпрыска. Сёма ещё с дошкольного возраста мечтал стать модельером. Ох и влетало ему, когда он «улучшал» какую-нибудь из своих вещей с помощью ножниц и неумело ещё сделанных стежков, сколько слёз пролил на плоской груди Ниночки Ивановны, любимой бабули. Что она «бабушка», Семён и в школе всем сразу поведал, там особо не вдавались в детали не кровного родства, но все вопросы с первого класса касательно учёбы решались именно с ней. Гипотетическая мама редко присутствовала на официальных мероприятиях, учителя её не знали. Да и учился Сёма хорошо, ему всё легко давалось, а вдумчивость и усидчивость помогали. Больше всего он старался своими успехами доставить удовольствие Ниночке, она так за него радовалась, всегда до слёз и добрых лучиков-морщинок в уголках глаз. С Бабулей Ниночкой они и в санатории каждое лето ездили, и в художку она его водила, и в больнице, когда Сёмка воспаление лёгких схватил, с ним лежала. Везде вместе. Сёма потом узнал, что Нина Ивановна от жалования отказывалась, потому что Сёмка ей ближе неимеющихся родных внуков стал, а за любовь деньги не берут, не по-людски это! Но тут взъерепенилась мать, потому что не понимала в таких материях как «любовь», для неё Нина Ивановна была удобным наёмным персоналом, да и ребёнка она кормила, водила на занятия, деньги тратила, значит, должен быть дебет с кредитом сведён. Маленький Сёмка очень хотел, чтобы вечно недовольной им мамы вообще не было, а была только бабуля Ниночка. Он вовсе не был злым мальчиком и не желал, чтобы с мамой случилось что-то плохое, но вот если бы она уехала куда-то, где ей будет хорошо, надолго или насовсем, было бы замечательно… Детство у Семёна кончилось внезапно. Когда от инфаркта умерла бабуля, ему тогда всего четырнадцать было, не ребёнок уже, но всё равно ещё нежный, заласканный Ниночкой, трепетный. Его не нужно было водить за ручку в школу и кормить, он сам уже много что умел благодаря бабушке. Но не стало самого родного человека, так Сёмка осиротел при живых родителях. Мать активизировалась к шестнадцатилетию сына, видя, что тот оформляется в весьма симпатичного омегу, пусть и парень, но многие альфы на него на улице засматриваются. Ещё бы! Еврейская кровь дала самое лучшее: легко берущую загар бархатистую кожу, тугие упрямые цвета горького шоколада кудри, горящий взор карих глаз, подчёркнутых густыми веерами ресниц, ровные бровки, пухлые губки, но при этом чертами лица, более сглаженными, европейскими, мальчик пошёл в отца. Можно было не бояться, что, как многие сыны Давида, Сёмка из хорошенького херувимчика-ребёнка трансформируется в нескладного большеносого и толстогубого парня-подростка. Вот знающая толк, как в жизни пристроить красоту по выгодной цене, мама и начала свои внушения, что пока Семён молодой, пахнущий свежестью, ему непременно нужно найти себе подходящего альфу. Возраст и внешний вид неважен, главное, чтобы «как вареник в масле всю жизнь потом катался»! Воспитанный Ниночкой Ивановной на добрых сказках о любви и совсем других идеалах Сёма вяло плёлся в салоны красоты, куда велела идти маман, начавшая брать его с собой на светские мероприятия, а походы по магазинам за импортными шмотками вообще возненавидел. Но маму злить было нельзя! И перечить тоже. Что Сёма думает и чувствует, в конце концов, это его дело. Семён очень хотел пойти учиться на модельера после школы, художку закончил и рисовал отлично, даже на профессиональные курсы ходил, и Ниночкины портреты у него выходили замечательно, она всегда хвалила. Но мама настояла, чтобы Семён шёл на экономиста, раз по математике у него пять. «По алгебре, мама», — вяло возразил Сёма и поплёлся сдавать документы в экономический институт. С мечтой стать Версаче местного разлива он тогда ещё не распрощался, решил, что после университета непременно пойдёт на курсы кройки и шитья для профессионалов. Первый год в высшем учебном заведении пролетел быстро и насыщенно. Маман, всё такая же вызывающе красивая, нашла себе какого-то состоятельного ухажёра, перебралась в столицу и почти всё время жила у него, так что Сёму никто особо не доставал, вот тут бы разгуляться можно и пуститься во все тяжкие, но ему было это неинтересно, лучше с книжкой дома поваляться или порисовать для души. Школьные приятели за год постепенно отдалились, новые из института разъехались на лето кто куда, а Сёма решил подзаработать во время каникул. Отец спонсировал его до восемнадцатилетия, на том участие в судьбе сына прекратил, виделись-то всего пару раз, и то случайно почти. Вот Семён и решил, что неплохо бы начать переход на самообеспечение, чтобы не сидеть на шее у упрекающей его матери. Маман в очередной приезд поймала его с газетой объявлений о работе и взяла организацию летней подработки в свои руки, у неё отлично получалось планировать всё, что не касалось её собственной личной жизни. И направила сына помощником на фирму к «одному её знакомому», предварительно согласовав, чтобы Семёна взяли на роль мальчика «принеси-подай», всё же лучше, чем официантом каким-нибудь или посудомойщиком природную красоту «затирать». Сёма проработал две недели в расширяющейся солидной фирме, продающей автозапчасти на автомобили со всех частей света. А потом в офис свежим заокеанским ветром ворвался хозяин заведения, приехавший из длительной командировки с пятью контейнерами запчастей «мэйд ин ЮЭСЭЙ». Что только ни возили в середине девяностых, хоть немецкий танк, хоть деревянный гоночный автомобиль прошлого столетия — любой каприз за ваши деньги, починим, заведём, и поедете. Бизнес процветал, платёжеспособная часть населения, дорвавшаяся до хорошего, на Волги и Лады плюнула и растёрла, пусть старая, но, главное, чтобы иномарка была! Своя полубандитская служба безопасности вовремя отбивала наезды и предъявы, фирма надёжно, как паром, шла своим курсом. Лев Исаакович Гольдман произвёл на Сёму неизгладимое впечатление. При Сёмкиных почти девятнадцати сорокатрёхлетний Лев Исаакович должен был бы показаться молодому омеге стариком, но что-то пошло не так. Семён не хотел увлекаться Гольдманом, но всё равно увлёкся… Неискушённый, тихий и исполнительный студент молча внимал и хлопал ресницами, когда на него обращал внимание «ОН», а тот, как нарочно, в обход личного секретаря, именно помощника просил то ксерокс сделать, то кофе покрепче заварить… Гольдман, будучи альфой опытным и любящим провести время в приятной компании, конечно, не мог не заметить внимание к своей персоне очаровательно краснеющего симпатичного черноокого омежки, сколько таких Сём в его кровати перебывало, тем более, зная его мать, можно было легко предположить, какие зёрна она взрастила в своём чаде. Шлюшничества, маскирующегося под высокие чувства, Гольдман не любил, потому без всяких расшаркиваний идущего в руки молодого и ещё пахнущего утренней цветущей свежестью омегу Лев планировал уложить к себе в постель, пока охота не прошла. Семён, не подозревая о планах на его счёт, всё так же поглядывал издалека на начальство и неизменно робел в его присутствии, стоило только Льву Исааковичу лично обратиться, потому впал в оторопь, когда Гольдман зажал его у себя в кабинете. Опытные губы альфы не дали возможности что-то сказать, а крепкие объятия — выразить своё несогласие, и Сёма почти вошёл во вкус, начав неумело отвечать, пока его не завалили на шикарный кожаный диван и не попытались стянуть штаны, по-хозяйски облапав все интимные прелести. Сёмка не на шутку перепугался, что местный хозяин жизни сейчас просто выебет его, как обычную подстилку, между кофе и перерывом на обед. Нежная романтичность, взращённая Ниночкой Ивановной, облилась горючими слезами, как и сам Сёма, с трудом оттолкнувший от себя перевозбуждённого, думающего членом альфу. Ух, как Семён убегал из офиса, унося своё непорочное помятое тельце, так, что пятки сверкали. Дома, закрывшись на все замки, пережил сухую истерику и мокрый ледяной душ, чтобы смыть с себя похотливые прикосновения. Обидней всего было, что Гольдман ему нравился, казался серьёзным и справедливым, а выходит, он как все! Больше Сёма на работу решил не ходить. Трудился он без договора, за наличку, так что и отчитываться обязан не был. На следующий день позвонил секретарь с расспросами, отчего Семён не на работе, на что Сёма честно соврал, что он нашёл другое место, и его можно считать уволенным, расчёта не надо. Омега пару дней вздрагивал от звонков городского телефона и резких звуков, не бывал на улице. Выбрался только, когда совсем продукты закончились. «Да Гольдман этот и думать обо мне забыл, у него омег и бет — только свистни!», — решил Сёмка, доев последние макароны и колбасу, сам видел, какие шикарные крали к нему иногда приходили по «личному вопросу». В морозилке остались только замороженные домашние пельмени, которые парнишка налепил как-то впрок, но без сметаны и масла их есть не хотелось. Осмелев от голода, омега двинулся в магазин, а при возвращении у подъезда в тихом спальном районе его ожидал блестящий чёрный мерседес с Гольдманом за рулём, вторая машина с охраной показалась у выхода со двора, блокируя пути отступления. — Семён, нам нужно поговорить! — схватил за рукав джинсовки запаниковавшего омегу Гольдман. Сёма шуганулся в сторону, пакет в его руке лишился ручки, и покупки посыпались на асфальт. — Я буду кричать! — прижал к груди уцелевшую пачку с любимым зефиром в шоколаде омега и отступил спиной к подъезду. Двор тем временем стремительно опустел, только гардины на окнах колыхались от припавших к ним любопытных соседей. Сёма понял, что пялиться все горазды, но милицию вызовут вряд ли, и нужно самому себя спасать. Конечно, Лев Исаакович его, мелкого и не сильно спортивного, поймал. — Что я вам сделал?! Отпустите меня! — Сёмка, испуганный до слёз, грызанул держащую его руку. — Ты совсем дурак?! Припадочный, что ли? — Гольдман жестом остановил ломанувшихся было к нему охранников. — Чего кусаешься! — А вы чего хватаете?! Вам теперь сорок уколов в живот надо! — Семён решил погибнуть героем за любимый зефир и кривую берёзку у подъезда, но зарвавшемуся сластолюбцу живым не даться. — Я, вообще-то, извиниться приехал, — потёр овал со следом укуса на руке Лев. — Наверно, я не так понял твои пассы… — Какие пассы? — растерялся неопытный Сёма. — Семен, ты так смотрел на меня в автоцентре, такие глазки делал… Мне показалось, ты намекаешь на более близкое знакомство. — Я в магазине на колбасу тоже по-особому смотрю, когда голодный, но она же на меня не кидается! — отрезал Сёма, у него до сих пор сердце в пятках билось. — Прости за излишнюю самоуверенность, кажется, я переоценил силу своего обаяния на молоденьких омежек. Возвращайся, пожалуйста, на фирму, без тебя там фикусы сохнут. Это было почти правдой. У Семёна рука лёгкая, и растения у него из карандашей вырасти могли, только в землю ткни. А уж тем более ужасно дорогие заморские фикусы, которые медленно чахли в фойе офиса до появления в нём Сёмы, зато при его присутствии ожили и разжирели, один даже собирался зацвести. — Спасибо, что извинились, для меня это важно… Но я, наверно, не вернусь… — поправил курточку Семён и принялся собирать рассыпанные вокруг покупки, хорошо, что они были каждая в своей упаковке. — Почему не вернёшься? — Лев посмотрел на коленопреклонённого омегу у своих ног, оценил обтянутую узкими джинсами ладную попку и переступил, чтобы набирающий возбуждение член немного переместился и не вжимался в шов. Он не разобрался пока, правда ли Семён так безыскусно наивен перед альфой позировать, или это тонкая игра. Принимая во внимание наличие матери, гейши местного пошиба, имели право быть оба варианта. Но отчего-то хотелось, чтобы Сёма был именно таким, каким кажется, до безобразия возбуждающе неопытным и неискушённым. — Так через десять дней сентябрь начинается, всё равно мне с институтом полную занятость не совместить никак. — Ты студент? Я не знал! — тут же заинтересовался Лев и, наплевав на версачевский статусный костюм, присел на корточки, помогая собрать апельсины в остаток пакета, спиной чувствуя, как пялится на него охрана из наглухо тонированного авто. Как-то так вышло, что Семён хоть и не был доверчивым к посторонним, но Льву Исааковичу поверил — раз сказал, что не тронет, значит, не тронет, а жаркий поцелуй в офисе, как и всё, что было до дивана, можно признать замечательным и положить в копилочку памяти о любовных похождениях — на самое дно. Потому как пустая она была до недавнего времени, вот теперь в ней первый поцелуй появился. Сёма не мог объяснить толково, как он Гольдмана к себе в квартиру пустил помочь выпадающие из рук покупки занести. Видимо, всему виной было дьявольское обаяние этого харизматичного альфы в полном расцвете зрелой красоты и мужественности. Сёма не только пустил в «крепость», но и своими пельменями накормил, так как Лев признался, что сто лет уже домашнего не ел, всё хамоны всякие в ресторанах, но там не вкусно, не по-душевному. Уплетал альфа за обе щеки и чаем с зефиром не побрезговал, а сам всё расспрашивал о том, как живётся почти самостоятельно, о маме, об отце, об учёбе, когда Семён упомянул Ниночку Ивановну, и о ней тоже. Сёмка так размяк от искреннего интереса к своей особе, от сопереживающего взгляда и тактичных слов поддержки, что даже папку со своими лучшими рисунками притащил гостю показать. — Ты, вот что, выходи завтра на работу! Давай забудем неприятный инцидент? — стоя в дверях, протянул большую ладонь альфа и задержал Сёмину лапку, потонувшую в этой широкости. — Так учёба же скоро… — Сёма, я предупрежу отдел кадров, что ты студент с занятостью в первой половине дня. Деньги лишними не будут. Сможешь совмещать с учёбой? — Наверно… Давайте попробуем… Если не получится, я скажу, — решился Семён, и на его лице обозначились очаровательные ямочки на щёчках от смущённой улыбки, да такие, что у прожжённого ценителя омежьей красоты Гольдмана дыхание перехватило. — Приходи завтра, фикусам без тебя скучно… и мне… Сёма пришёл. Учёбу получилось совмещать с работой. Трудно, конечно, было поначалу привыкнуть к новому ритму, но ничего, втянулся. Зато перешёл на самообеспечение, а к зиме купил себе настоящую аляску (кто не знает — это куртка такая) с подстёжкой из овчины и пушистым серо-чёрным мехом вокруг воротника. До ужаса гордился собой и первой серьёзной вещью, заработанной своим трудом, а не купленной на мамину милость или отцовские откупные. Лев Исаакович им тоже гордился, и про успехи в зимней сессии расспрашивал, и куртку хвалил. Он мог купить этому обаянию шубу из чернобурки в пол, да не одну, но, если Гольдман хоть что-то понимал в людях, а он таки понимал, Семён на подобный подарок обидится, посчитает его оскорблением и грязным домогательством. Лев, как царь зверей в саванне, расхаживал по своему офису и пас одну-единственную трепетную лань, к которой не знал как подступиться, ощущал себя престарелым сластолюбцем, охочим до молоденьких омежек, но ничего не мог поделать — взгляд сам прилипал к тонкокостной фигурке и нежным чертам. Эту жемчужину хотелось прибрать себе и спрятать понадёжней, подобных порывов Гольдман с юности не испытывал. Когда-то на схожих чувствах он женился, будучи ещё сам студентом, и двух альф стругнуть успел. Своих пацанов любил и прилагал все силы, чтобы они толковыми людьми выросли, а вот с папой их не сложилось, уж очень они разные оказались. «И вот теперь этот мальчик… Семён, Сёмка, Сёмочка, что же с тобой делать? Валить и трахать нельзя, у тебя сердечко от страха разорвётся, ты, наверно, и слова такого не знаешь «трахать». А снова любить страшно… Эх, лет бы десять скинуть, сыновья и то Сёмы старше!» И Лев начал ухаживать по всем правилам своей молодости, а омега, воспитанный Ниночкой, особой немного старомодной, как ни странно, принимал знаки внимания. Не шубы-бриллианты, а ласковое обращение и интеллектуальные беседы, походы в музеи и театры. Конечно, злые языки о них начесались вдоволь. На фирме у себя Гольдман злословов быстро подчистил — кому спокойно не работается, выход там! В институте пришлось одного резвого доцента прижать, уж больно к Сёме приставал с грязными намёками. Все довольно быстро поняли, что Семён больше не беззащитный омега, за ним стоит серьёзный человек, способный почти любому рога пообломать. Сёмке бы испугаться этой силы, она же и ему аукнуться может, вот только он сам увлёкся и был очарован зрелым альфой. Лев стал его первым и единственным мужчиной на многие годы. Омега ни разу не пожалел об этом, повода не было. Только после первой неодинокой течки Сёма еле-еле научился Гольдмана по имени звать, отринув отчество. Он альфу норовил Львом Исааковичем величать и всё время стеснялся, когда оговаривался. Потому что уважал и не мог через привычки переступить долго. Казалось бы, ну, провели течку, альфа получил, что хотел, и теперь вроде как Сёма не особо нужен — взятая высота. Так сам омега думал. Но когда подхватил бронхит и слёг с температурой, буквально на следующей неделе после того, как они четыре дня плотным клубком сплетались, Гольдман поселился у него заботливой наседкой и сам ухаживал. Притащил какого-то важного профессора медицины для консультации, потому что у Сёмы после детского воспаления лёгких дыхательная система — слабое место. Тот прописал кучу лекарств и процедур, советовал летом непременно отправиться на минеральные воды в сухой хвойный климат. Лев, сверкнув на Семёна глазами, сказал, что они непременно выедут, как только студент летнюю сессию закроет. Сёмка до слёз растрогался, потому что у Лёвы, оказывается, дальние планы были, аж до лета… И расслабился, снова чувствуя себя как в детстве, когда Ниночка Ивановна была рядом и согревала своим теплом и заботой. Не всё, конечно, было ладно и шоколадно у Гольдмана, когда его сыновья узнали, что у отца не просто очередная пассия, а, видимо, на возрастной почве мозги набекрень свернуло — завёл себе почти ребёнка, а тот не требует ничего, заводы-пароходы не просит, что вдвойне подозрительно. Когда человек не просит ничего, значит, он хочет получить всё и немного больше! Сыновья и бывший муж, по-омежьи уязвлённый, что Лев решил не просто остепениться, а ещё и с юнцом, нервов Гольдману потрепали изрядно. Тот подумал-подумал и принял волевое решение. Разделил бизнес. Сыновьям отдал московские и питерские организации, а себе оставил южную. Они уже взрослые, давно там всем руководят, директорствуют, значит, им там и хозяевать, а себе и Сёме и тут хватит на безбедную жизнь. Сёмкина маман тоже за расшатанные нервы подёргала, когда узнала от знакомых, с кем её сын «гуляет». Принеслась в город, Гольдмана на разговор тет-а-тет вызвала. И контрибуцию вытребовала — чтобы Лев Исаакович у неё квартиру выкупил, двушку, в которой сейчас Сёма живёт, а она потом якобы отпишет её сыну. Лев мог бы послать зарвавшуюся хамку, мог бы сделать и так, что труп её потом не нашли, совесть бы не пикнула. Но решил, что с выплатой спокойней будет, и возможную преграду в лице этой змеи устранит. Мать позаботилась о сыне, в меру своего понимания о заботе. Этот малахольный омега себе же ничего не попросит, миллионер с ним рано или поздно наиграется и оставит ни с чем. А так она денежки в дело пустит и проценты на Сёмин счёт записывать станет. Сёма долго удивлялся, когда мама ему вручила документы на квартиру с его фамилией в графе «собственник». Лев промолчал, а Семён узнал об этом неприятном факте уже намного позже, став вдовцом, когда перебирал старые документы мужа и нашёл расписку матери. Мама в его жизни появляться перестала, вскорости переехала с очередным мужем в Канаду, на этом их жизненные пути разошлись совсем, можно сказать, «подаренная» квартира стала последним «прощай». Лев был искренне благодарен судьбе, что на пути Сёмки повстречалась замечательная женщина, названная бабушка — Нина, и он вырос добрым человечком, а не гнилым, как мать. Спасибо бабушке-няне Гольдман сказать уже не мог, потому памятник достойный поставил с искусной кованной оградкой и витой скамеечкой под пышным кустом сирени. Сёмка только обычный цинковый смог осилить, всё планировал денег поднакопить и навести на кладбище у Ниночки красоту. Он так плакал безутешно, когда его Лев привёз работу принимать, не мог остановить слёз так и не пережитой до конца утраты, альфе оставалось только прижимать к себе вздрагивающее тело и гладить хрупкие плечи, искренне сочувствуя горю. Потом ещё многое в их жизни было хорошего, затмевающего плохое и грустное. Наплевав на пересуды и косые взгляды, Лев женился во второй и уж точно последний раз, переживая с любимым мужем ещё одну молодость. Семён млел и смущался, видя, как Лёва на него смотрит своими насыщенно-голубыми, мудрыми и ласковым глазами, зарывал пальчики в тронутые сединой волосы на висках и был счастлив в своей уютной ракушке на двоих. У него теперь были шубы и машина с личным водителем, какое-то безумное количество статусных украшений, которых он не любил и не хотел, но это неважно, он мало походил на мать, которая впадала в экстаз от обладания подобными богатствами, у него был Лёва — его семья, а довольно скоро и Лёня народился. Семён Гольдман институт экономики заканчивал, будучи заметно беременным, и Лёнчика чуть на защите диплома не родил, так переволновался. Думал, сядет дома, будет сына растить, готовить вкусности и заниматься привнесением уюта в семейный быт, но не тут-то было! Лев, видимо, предчувствовал, что век его недолог, и зная, что у Сёмы светлая голова, закрыться в их большом загородном коттедже не дал. Подтолкнул английский доводить до совершенства, с грудным Лёнечкой на руках в офис привозил, всё больше и больше посвящая в дела фирмы. Как только их омежонок оторвался от папкиной груди, Семён пошёл на курсы маркетинга и менеджмента. Лев очень любил мужа, души не чаял в младшем сыне, так похожем на обожаемого Сёмочку, но хотел успеть как можно большему научить, чтобы Семён Гольдман достойно встал у руля семейного бизнеса, чтобы ему и Лёне жилось вольготно в благополучии и финансовой независимости. Вот так постепенно мальчик Сёмочка и начал превращаться в Семёна Борисовича Гольдмана современного образца. Любил ли Семён мужа? Да. Однозначно, да! Это только в романтичной ранней юности кажется, что любовь, если она настоящая, то у всех одинаковая, страстная, бурная, такая, что хоть к чёрту, хоть куда — лишь бы вместе. Семён любил мужа спокойной рассудительной любовью, сильным чувством привязанности, благодарности, сжимающей сердце нежности к человеку, ставшему любовником-отцом-наставником-другом. Лев, не ломая характер своего смущающе-юного омеги, помогал ему стать уверенным в себе и независимым. Леня может быть кем захочет, хоть музыкантом, хоть космонавтом, но Семёну по-любому придётся со временем ради сына брать тяжесть бизнеса на себя. Лёнечка рос и радовал родителей, воплощая в себе нерастраченный творческий потенциал папы. С детства он был очень музыкальным мальчиком, все кастрюли на кухне обстучал, а как-то на занятии в садике вцепился мёртвой хваткой в скрипку, с которой пришёл музработник. Так и не бросил своего увлечения ни через месяц, ни позже, выводя тонкими музыкальными пальчиками, едва держащими смычок, писклявые звуки. Леонид Гольдман и по характеру был весь в папу — тихий, вдумчивый, к сожалению, совсем без коммерческой отцовской жилки. Когда Лев Исаакович Гольдман умер, Лене было всего двенадцать, а Семёну — тридцать три. Ненадёжное, слабое человеческое сердце в очередной раз отняло у Сёмы самого дорогого человека, но теперь был сын, ради которого стоило толкать ногами мир, чтобы расчерченный сеткой меридианов и параллелей шар продолжал вертеться. Это было тяжёлое и суровое время, когда часть сотрудников, компаньонов и акционеров побежала с фирмы, как крысы с корабля, зато сыновья Льва, сами уже взрослые дядьки с кучей седых волос и своих детей, поддержали тёмного от горя Семёна и жмущегося к нему заплаканного Лёньку. Помогли удержать бизнес, сплотились, даря чувство неодиночества, поддержки семьи, а так и против течения погрести можно, когда все вместе. Лев хорошо натаскал мужа за тринадцать лет совместной жизни, обучил лазейкам и приёмам, где можно нарушить, где обойти закон без риска, а куда соваться не стоит — в мире больших денег законы «плавающие», иначе сам не выплывешь. Муж полностью ввёл Сёму в круг всех нужных знакомых, закрепил его во всех инстанциях. Оставил надёжных людей — друга детства, ставшего матёрым адвокатом, ведущим со своей конторой все юридические дела фирмы, и безопасника, битого пулями Чечни и бандитских разборок девяностых, умного, как волк, бывшего спецназовца с натренированной им мини-армией. Проверенные жизнью товарищи, почти братья, они обещали Лёве не бросать его Сёмочку и Лёню. Семёна Борисовича со смертью мужа «Сёмой» больше называть стало некому. Глупое тело всё ещё надеялось на что-то и выдавало нерегулярные и спутанные по циклу течки, но память о Лёве не давала провести хоть одну из них с посторонним альфой. Отравляющее чувство предательства светлой памяти скребло на душе только от одной мысли, что пора бы уже найти себе кого-то, сколько можно проводить критические дни на подавителях?! Уже больше трёх лет вдовствует… Было противно и попросту страшно, да и самого вставшего твёрдо на ноги Семёна стали бояться волевые альфы, а размазни его никогда не привлекали. Опасались по простой причине — из домашней аквариумной рыбки Семён Борисович постепенно вырос в акулу бизнеса своего крупного южного города. Сначала под присмотром мужа, а после уже сам, оттачивая умение не только выживать, но и получать от этого прибыль и удовольствие. Ум и расчёт Семён прятал за наигранным образом красивого, ухоженного, немного легкомысленного омеги, который в большом бизнесе оказался совсем случайно. Кто не знал его близко — верил. Семён Гольдман оброс показными привычками и повадками, надевал маску, с сожалением понимая, что она настолько часто прилипает к нему, уже почти приросла, и он даже дома не выходит из образа взбалмошного и несколько эксцентричного человека. Лёнька на очередные папины выбрыки только бровки поднимал: он его очень любил, хоть и мало понимал, что с родителем происходит. В особенно тяжёлые для Семёна ночи, когда всякое в голову лезло и воспоминания покоя не давали, Лёнечка словно чувствовал что-то, будучи уже большим мальчиком, заползал в огромную папину кровать, закатывался к нему под бок, сонно тянул: «Папуля», — обнимал очень правильно и нужно. Поглаживая тугие кудри на голове уже спящего сына, успокаивался и Сёма, засыпал, чтобы на следующий день снова толкать эту планету ногами. С красивого, даже на вид дорогого омеги спрос по уму меньше, это Семёну мама донесла надёжно, хоть в чём-то пригодились её поучения. Сёма очень быстро научился хлопать выразительно глазами и вместо «я не прав» говорить: «Надо же, как вышло!» Он виртуозно умел делать удивлённые глазки и губки возмущённой рыбкой перед иностранными поставщиками, пытающимися подвести фирму под разорительную неустойку, и бормотать, мило краснея: «Я не в курсе. Это, наверно, что-то экономисты перепутали! Я их поругаю!» Кокетливая улыбка сбивала со следа, а у Семёна появлялся небольшой запас времени не решать вопрос здесь и сейчас, а осмыслить ситуацию и подключить юристов. Лев взрастил в нём странную смесь расчётливого дельца в бизнесе и инфантильного, чахнущего без внимания и ласки домашнего омеги в личной жизни. Сёме жизненно важно было, чтобы его любили и заботились, не находя этого и подсознательно боясь чужих альф, от того, что не привык к близкому общению ещё с кем-либо, кроме почившего мужа, он становился капризным и несколько взбалмошным. Впервые в своей вдовьей жизни переспал с альфой почти на спор с самим собой, забыв снять маску и выйти из образа. Один «он» уверял, что Сёма зассыт, второй «он» говорил, что как два пальца. На самом деле Семёну в тот момент было максимально тоскливо — шестнадцатилетний Лёня уехал в лагерь для юных талантов, а его папе стало очень одиноко. Альфа подвернулся в баре, такой же подвыпивший и, похоже, помоложе самого тридцатисемилетнего Семёна. В гостинице оказались, выпив за знакомство. Чтобы заткнуть орущие дурниной голоса в голове омеги, тот набрался изрядно. Семёна Борисовича впервые так на хую вертели, тысячу раз извините за неправильный французский! Но он же раньше с резвым и молодым альфой не был, а с мужем зрелым и не столь скоростным всё было иначе — приятно, но спокойно. Утром, конечно же, стало стыдно и гадливо на душе, но тело довольно тянуло в уже почти сросшемся за ненадобностью месте, и оно ещё помнило отголоски удовольствия. Семён начал практиковать подобные вылазки. Нечасто, когда накатит особое настроение, и главное, чтобы Лёня ни в коем случае ничего не заподозрил! Так и прошло ещё несколько лет. Лёнечка предсказуемо вырос в очень красивого юношу-омегу, весь такой тонкий и романтичный, с изящными пальчиками и мечтательным взглядом. Радовал папу своими успехами в учёбе, предсказуемо поступил в консерваторию и буквально спал со скрипкой на подушке. Мальчиком был тихим, на приключения не рвался, больше дома сидел, когда не репетировал, играл в какую-то игру на компьютере. Начавшиеся течки переживал спокойно — весь в папу. Первый консерваторский год сына вышел хлопотным. Сменился ритм жизни — это же не школа уже. Лёня капризничать начал, что не нужно его на машине с личным водителем возить, словно он монаршая особа какая-то. В него уже пальцем тычут и думают, что в футляре скрипка Страдивари минимум! Семён пытался донести, что это мера исключительно для безопасности и спокойствия, хотя ни спокойствия, ни той самой безопасности сам не испытывал. И было отчего! В самом начале осени на покой, внуков нянчить, ушёл надёжный, как танк, пожилой начальник безопасности фирмы, друг покойного Лёвы. Не просто так ушёл, вместо себя порекомендовал Семёну Михаила Васильевича Соболева, бывшего спецназовца, комиссованного после ранения в Чечне и теперь тренирующего телохранителей в крупном учебном центре для спецов. Михаил бесить Семёна начал почти сразу. Чем? Всем! Наглым, пробирающим до мурашек взглядом прищуренных голубых глаз, своим исполинским ростом, из-за которого шея затекает при разговоре. Сёма попытался было включить легкомысленного дурачка, но тут же наткнулся на насмешливый взгляд «да что вы говорите!» и ретировался в кабинет, оставив нового начбеза знакомиться с личным составом и делами сотрудников. Как выяснилось позже, на кокетливое хлопанье ресницами и на губки обиженной рыбкой ехидный безопасник тоже не ведётся и продолжает гнуть свою линию. Семён Борисович никогда бы и ни за что не позволил себе шашни с кем-то из фирмы, это было его персональное табу, но прощупать разведывательным путём, что это за фрукт такой, всё же попытался и не смог. «Может, альфа нетрадиционный, всякое бывает, или на мину наступил, мало ли какая травма у Соболева была…» — рассуждал Сёма. То, что безопасник стойку на вполне привлекательного омегу не сделал, даже обидело как-то. Семён был ещё хоть куда, не нужно смотреть, что через пару месяцев ему сорок стукнет! Для ухаживающего за собой активного омеги, не знающего стеснения в средствах, это не возраст, тем более природные данные не подкачали, давая изначальную базу к длительному цветущему виду. Был у Семёна Борисовича такой бзик, он периодически прикидывал, мог бы умереть «вот прям щаз» или нет, и как без него справятся. Не из каприза или желания набить себе цену, а из-за искреннего волнения за своё окружение. Если фирму можно было бросить в любой момент, сыновья Лёвы бы подхватили знамя, понесли дальше и сберегли для законного наследника — младшего Гольдмана, то самого Лёнечку, по всему, оставлять было ещё рановато… Даже когда ему стукнуло восемнадцать — совершеннолетие по закону и полное право распоряжаться своими активами, оставленными отцом. Никак нельзя было бросать одного! Уж больно сынок оторван от мира реальности, слишком воздушный. Музыкант, одним словом, и талантище, это Сёма мог объективно сказать. На консерваторских концертах, где он неизменно присутствовал, бросив все дела, даже седые маститые педагоги рыдали — Лёня так душевно скрипку терзал, что сердце щемило и солёные капельки сами выступали. Сердце стало ещё одной фобией Семёна Борисовича. Потеряв двух родных людей из-за этого ненадёжного органа, он боялся, что сам так же скончается, не доверив своего сЫночку надёжным рукам проверенного вдоль и поперёк альфы, или с Лёней, не приведи Господи, беда случится. Потому раз в квартал они проходили полное медицинское обследование, особое внимание уделяя сердцу. Пока всё было благополучно. Так вот, с появлением вредного безопасника Сёма твёрдо решил, что помирать ему пока рано, хоть в груди порой и заходится странным учащённым биением, никак не отражающим порок на УЗИ. Во-первых, сынуля был всё так же не пристроен, и, судя по тому, что он бывает только на учёбе, а в их «консерве» альф две-три штуки, и те малахольные, ещё долго не встретит своё счастье, потому что все вечера дома за компьютером проводит. А во-вторых, жить в противостоянии с негнущейся под тебя личностью — это интересно и бодряще. Сёма Михаила куда только не посылал! Кроме очевидного мысленного посыла по пешему маршруту, и как простого курьера документы отвезти-забрать, и в магазин омежьего исподнего за пришедшим заказом: «Всё равно вы же будете мимо ехать!» — много всякого разного придумывал. Соболев скрипел зубами — не по рангу ему быть мальчиком на побегушках, у самого таких двадцать человек, и все с лицензиями на ношение оружия, но шёл куда посылают, только на лице мнение о начальстве не пытался замаскировать. И Семён, включив взращённую в себе дурь на полную, нацепил маску крали с условно присутствующим интеллектом — оправдывать негативные ожидания, так на все сто. Развязалась самая настоящая война с полудетскими обидами и битвой на выживание.