Папулями не рождаются, папулями становятся

— Саныч! Вы куда меня сунули?! Со всем уважением к вам, но это же чёрт знает что! — Спокойно, Миша, внуков перебудишь, сам потом укладывать будешь! — шикнул седой как лунь крепкий ещё альфа в боевых старых шрамах на пол-лица и махнул гостю рукой, — Пойдём на веранду курить, пока эти разбышаки дневают. Михаил Васильевич, сам уже с солидной проседью в свои сорок, благо стальные пряди в белобрысой шевелюре просматривались плохо, виноватой горой зашаркал за хозяином на свежий воздух. Угораздило же его приехать в тихий час. — Что там у тебя за беда? — после длительной паузы и первой глубокой затяжки спросил бывалый вояка, всем своим видом и пышными белыми усами до ужаса похожий на жмурящегося на солнце старого котяру. — С Сёмочкой всё общий язык не найдёте? — С Сёмочкой? — повысил голос Михаил, но тут же замолк, помня о тихом режимном часе. — Этот ваш Сёмочка — исчадие ада! — понизил голос до страшного шёпота новый начбез автомобильной фирмы «Гольдман-Авто» и нервно затянулся. — Да ни боже мой! Сёма — славный мальчик! — Знаете, Сан Саныч, если бы я не был точно уверен, что ни в чём не виноват перед вами, решил бы, что вы мне за что-то мстите… Повторяю! Ваш Сёмочка — это недисциплинированное, капризное, взбалмошное чудовище! Его совершенно невозможно охранять! То он сбегает от охраны, вспомнив, что записан на массаж и ему быстрее подземкой. То распускает всех парней на выходные, заверяя, что никуда из дома даже не выйдет, а потом я узнаю, что он в соседнем регионе на выездном концерте у сына. Это вообще как? У него в бухгалтерии недостача, кто-то из техничек подворовывает, и в компьютерном отделе не всё ладно! А ваш «Сёмочка» вяжет меня по рукам и ногам и не даёт полномочий для масштабных проверок, словно я рядовой сотрудник ЧОПа, а не начальник личной службы безопасности. Невозможно охранять человека, который этого не хочет! — Подворовывают, говоришь? — вычленил наиболее неприятное Александр Александрович. — Расслабились, значит, сволочи! Загляну к вам на следующей недельке, хвосты некоторым накручу! — Ага! И получится, что приехали, потому что я наябедничал… — А ты разве не ябедничаешь? — Ну, Сан Саныч! Это у меня крик души был. Сам разберусь! — буркнул обиженный Михаил. — Не сработаюсь я с вашим офисным капризкой, хорошо хоть контракт всего на полгода подписал, как чувствовал! Всякие объекты у меня были, но чтобы такое чудо чудное — впервые. С несунами я сам разберусь, а вы пока ищите мне замену. Продлевать договор я не буду, и так за два месяца нервный тик и несварение нажил уже. — Сёма — хороший мальчик! То, что на свободе любит иногда побыть, это да, есть такое. Но он всегда ведёт себя осмотрительно, дорогие цацки-шмотки не надевает, никого не трогает, просто даёт миру отдохнуть от себя и себе от мира. — Вашему «хорошему мальчику» сорок лет, а он ведёт себя как пятилетний! — Лёвка, конечно, его разбаловал, но когда омега хороший, отчего бы не баловать? — Угу, хороший… — начбез Соболев против экстерьера Семёна Борисовича Гольдмана ничего не имел — шикарный омега возраста «30+», картинка и услада для глаз, кабы не поганый, непонятный характерец. И вот специально же своего главного охранника изводит и только его, так-то хозяина фирмы в офисе вроде в основном любят. — Хороший, — тихо с нажимом на «р» произнёс старший альфа и глянул так, что стало понятно: «Можешь в жопу засунуть своё негативное мнение и прокрутить по часовой стрелке». Миша Саныча уважал и считался с его мнением, всё-таки отец-командир, Чечню вместе прошли, и кабы не Саныч, взявший новобранца-призывника к себе в дивизию под надзор, ещё неизвестно, существовал бы сейчас Соболев или гнил в земле не очень далёкой горной местности. После, выйдя в отставку, Александр Александрович собрал под крылом наиболее толковых из своей дивизии в фирму по охране и сопровождению. Соболев с десяток лет проработал с ним уже на гражданке, а потом ушёл учить будущих секьюрити и если бы не обещанное Санычем «очень хорошее место», там бы и работал. Но хорошее место оказалось с изъяном в лице главного заказчика, то бишь директора-хозяина. Михаил вздохнул. Видно было, что отец-командир к Семёну Гольдману испытывает тёплые, практически родственные чувства и потому предвзят в оценке объекта охраны. То, что для Саныча милые омежьи чудачества, Соболева бесит до крошащихся зубов. Так что отработает оставшихся четыре месяца и нахер с пляжу! Обратно в учебный центр! В деньгах, конечно, потеряет, и престижа поубавится, начбез крупной фирмы и спец-безопасник, преподающий и иногда берущий не длительные контракты на сопровождение и охрану, рядом не стояли. Но это как раз тот случай, когда покой значительно важнее материальных благ! Александр Александрович тоже вздохнул. Вот Сёмка отжигает! Это же надо Мишу — непробиваемого викинга — до нервного тика довести. Соболев — один из способнейших учеников старого вояки, хрупкого омежку не сдюжил — воистину велика сила слабого пола! Когда Саныч собрался на покой, и вопроса не стояло, кого на своё место брать — только Мишу. Уговорить, заманить посулами — место-то и правда хорошее, а Миха из старой школы с правильным воспитанием, когда служат не корысти ради. Солидная зарплата и премии шли бонусом. И именно Соболеву, только ему можно было доверить Сёму и Лёню. Александр был дружен со Львом с младых ногтей — с первого класса школы. Крепкая привязанность, почти братство в уже взрослом возрасте переросло в нечто другое, монолитное. У Сан Саныча жена слегла, молодая совсем, только сороковник разменяла, сыновья ещё институты не позаканчивали. Лечили много и не от того, оказалось, рак. Шустрая, цветущая женщина сохла на глазах, а бравый военный, видевший сотни ликов смерти в горячих точках, впервые впал в панику, не находя выхода, не зная, как спасать важнейшего в своей жизни человека. Точнее, знал — нужна была операция. У нас такого не делали, везти за границу — денег, как за самолёт. Саныч выставил квартиру на продажу, на операцию и первый этап лечения хватало впритирку, а дальше они, три взрослых альфы, уж поднатужатся заработают, лишь бы вытащить мать, спасти, поймать за хвост ускользающий шанс. В пучине своих переживаний Александр какое-то время не видел старого друга, и Лёва узнал об их беде от третьих лиц. Ух, как Гольдман орал, как глазами сверкал, что Сашка-дурак сразу к нему не пришёл. Закрыл один из филиалов, вывел средства, оплатил и операцию в Израиле, и последующую длительную реабилитацию. Александру было неловко вот так принять не просто дружеское участие, но и огромные затраты, он заверил, что как только продастся квартира, переведёт средства, а остальное с сыновьями отработает. «Ты дурак? — только и спросил Лев и сгрёб в объятья блестящего глазами друга. — Квартира пацанам пригодится, а у меня с излишком, ты же знаешь! Всё равно с собой потом не заберёшь». Когда у Лёвы начались разборки в лихие девяностые, простым ЧОПом стало не обойтись, нужны были матёрые волки, не стесняющиеся жёстких мер: большой бизнес — не кондитерская лавка. Александр с бойцами помогли фирме раз, другой, третий. После и вовсе заменили собой всю охрану, а бывший центр охранного агентства превратили в свою тренировочную базу. Мини-армия из двадцати четырёх опытных, думающих бойцов с лицензиями на ношение оружия стала надёжной опорой фирме в суровые смутные годы. Лев вел себя всегда исключительно тактично, в нём сочеталась жёсткость в нужный момент и мягкость порой не к самым близким людям. Александр был искренне предан Гольдману, не только потому, что тот помог вылечить жену, поднять на ноги и вот даже до внуков дожить в здравии, это было что-то другое, гораздо сильнее чем благодарность, то, что невозможно облечь в слова, но сердце знает. Попервой Сёма Санычу не понравился — слишком красивый, совсем молоденький, чересчур правильный — уж не игра ли всё это? Потом, когда Семён был тайно проверен от и до, вопросов возникло ещё больше. Хотелось верить, что у сотрудника на полставки взаправду бескорыстные чувства, но уж больно по-голливудски сказочно выходило. Александр приглядывал за другом и его пассией и не узнавал Лёвку. Тот словно помолодел лет на десять, крылья расправил, всё вокруг Семёна вился. А Семён смотрел влюблёнными глазами, никого более не замечая вокруг. Этот мелкий омежка таки пришелся по душе старому вояке, прижился в нём, как ещё один сынок. Когда у Лёвы сердце всерьёз прихватывать стало, он вызвал Александра на разговор и взял с него слово альфы, что если с ним, Гольдманом, что-то случится, друг не оставит Сёмочку и Лёню, потому-то только Саше их и можно доверить. Чувствовал старый лис, что недолго осталось. Тайком от мужа обследовался в лучшем израильском кардиологическом госпитале, ему настойчиво рекомендовали операцию. При развившихся технологиях была огромная доля вероятности благополучного исхода, но не успели — тромб оторвался. Лев Гольдман умер тихо и почти мгновенно у себя в кабинете утром солнечного вторника, оставив на грешной земле безутешного горячо любимого Сёмку и Лёнчика. Как же можно было Саше их бросить и не выполнить слово данное другу?! Саныч уж было подумал, что Миша его подменит, по всем показателям подходил, но в дело вмешались чудачества Сёмки и развившаяся на этом фоне антипатия у Соболева, а с таким настроем охранять — не дело! Хех — вечный бой и покой нам только снится! Придётся нового искать и воспитывать. Успеть бы… Помирать в ближайшее будущее Сан Саныч не собирался — приглядит и в обиду не даст, прежнее влияние и связи способствуют, но всё равно волновался за Гольдманов. С Мишей они больше не спорили, поняв, что им не переупрямить друг друга, молча тянули чай с листьями малины и смородины, заедая плюшками, принесёнными хозяйкой, и наслаждались покоем до тех пор, пока на деда не напали два крепко сбитых альфёныша лет четырех-пяти. Соболев умилялся, как суровый и строгий подчас дядька маслом растёкся, тиская внуков. Ему самому, детей не имеющему, и то стало понятно, что негоже мешать проявлению семейных сакральных чувств. Михаил распрощался и с тяжёлым сердцем покинул уютный, полный детского гомона и запаха выпечки дом. Главное он сделал — сообщил Санычу, что временный контракт продлевать не будет. Пусть он как первый советник и доверенное лицо Гольдмана ищет замену, время терпит.

***

У Михаила Васильевича Соболева были хорошо развиты логическое мышление и простая житейская чуйка, потому он не понимал, как?! Как огромная фирма с филиалами в ряде крупных городов и поставщиками ведущих марок по всему миру не только существует, но и процветает с таким главой, как кукла Семён свет Борисович. Ведь он же не просто хозяин, доверивший правление опытному директору, он сам директор и руководитель. И за семь лет, что Семён вдовствует и возглавляет дело, фирма не пошла ко дну, как Титаник, она крепнет, при этом не впаривая клиентам китайскую имитацию, а предоставляя честных японцев, немцев и прочих. После разговора на веранде прошёл ещё месяц. Гольдману, видимо, надоело доставать Соболева, а скорее всего, ему Саныч рассказал, что начбез — «времянка». Семён Борисович с Михаилом общаться начал холодно, по-профессиональному, даже капризы свои оставил, только иногда голос манерный забывал «выключить», но смотрел цепко, как на гнилой помидор в упаковке с отборными черри. Субботний вечер выдался ровно такой, который Михаил не любил больше всего — по-июльски душный, тяжёлый воздух встал вязким киселём и не двигался при полном штиле. Нужно было на выходные выбраться за город к реке, порыбачить, покемарить на ночном клёве, но накопившиеся мелкие дела не пустили. Сплит-системы спасали, и довольно большая Соболевская четырёхкомнатная улучшенная планировка утопала в сумраке и прохладе. Но знание, что там, за стенами, пекло, хотя время уже ближе к одиннадцати, нагретые стены и асфальт пышут жаром, а над крышами в слабом свете луны вьётся маревая дымка, несло беспокойство. В такие ночи Соболеву не спалось и на душе противно ныло. Тянули старые шрамы, вспоминались павшие товарищи… Спасение было одно — среднеазиатская овчарка Чара, пятилетняя до дрожи преданная красавица и умница. Когда-то Соболев из жалости забрал её себе из питомника для служебных и сторожевых собак. Чаре тогда год исполнился, первый курс дрессировки она уже прошла. Сука для своей породы была низковата в холке, кроме того, излишне ласковая. На учебной злобёжке она жала купированные уши к голове и пятилась от инструктора, поджимая пушистый зад. Получила штамп в собачьих документах «к службе не годна», и теперь в питомнике не знали, что с ней делать — держать на балансе лишнюю единицу госучреждение не собиралось, а гражданские приюты такую громадину, да к тому же почти взрослую, не брали. Сводилось всё к одному — усыплять. Миша случайно от армейского приятеля услышал о судьбе несчастного алабая и решил — надо спасать! Хоть собаку заводить и не собирался. Думал, заберёт к себе, найдёт среди знакомых хозяина, а когда увидел настороженно смотрящего медовыми глазами светло-коричневого с охристыми подпалинами «медвежонка», так и влюбился. И ни разу не пожалел, что послушался интуицию и решился на спонтанный поступок. Чуйка у него была и есть — тьфу-тьфу, чтобы не сглазить! Притирались они с Чарой недолго. Соболев в то время уже жил в своей новой квартире, купленной за долгие годы контрактной службы и последующей работы в агентстве охраны. Так что у немаленькой собачки была своя комната — гостиная с её персональным собачьим лежаком, игрушками и прочей атрибутикой. Чара, к хозяину ласковая и нежная, всё же свою овчарочью породу не срамила, охранницей была усердной и за своим хозяином ходила хвостом — с такой хоть в горы, хоть в ночной лесопарк, полный маньяков. Михаил и сам был опасен, даже без оружия, а где не успевал, Чара помогала. По крайней мере в соседнем старом и обширном парке ночные хулиганы водиться перестали, кто знает, когда этому здоровому альфе со своим медведем погулять захочется, зато соседская детвора Чару обожала. Зная, что с таким раздраем на душе не заснуть, Соболев натянул лёгкие спортивки, чтобы комарьё ноги не сгрызло, привычную майку хаки и удобные кроссовки. Чару звать было не надо, она и так уже заинтересованно крутилась у двери. Погладив лобастую голову и мягкие ушки, Михаил повёл свою даму на ночное рандеву в парк. Среди деревьев всё же было прохладней. В стороне, у пересыхающего ручья, квакали лягушки, а совсем уж далеко слышались раскаты грома, может, всё же польёт хоть к утру? Гуляли недолго, любимый большой круг ещё не завершили, как зазвонил, завибрировал сотовый. Соболев полез за тонким гаджетом, запутался рукой в глубоком мягком кармане, заволновался. Звонить за полночь могли от силы два-три человека, да и то по крайнему поводу. А звонков с неизвестных номеров и слов «К сожалению, мы вас огорчим…» в его жизни было предостаточно, чтобы покрыться испариной. Номер оказался записанным в телефонную книгу. Михаил на пару мгновений растерялся, смотря на имя и цифры личного телефона Семёна Борисовича Гольдмана. «Что этому заполошному надо? Оливки для мартини закончились или ноготь поломал, а в полпервого ночи не знает кому пожаловаться?» — Алло. Я вас слушаю, — хрипло от долгого молчания прокаркал Соболев. — Добрый вечер! — обрадовались после ожидания ответа в трубке и тут же затараторили: — Простите, что разбудил вас, но у меня срочная надобность! — Семён Борисович, что-то случилось? — прервал суету Михаил. — Вы дома? — Нет! Видите ли, так получилось… — смутился Семён в трубке, и начбез понял, что «объект №1» опять уехал без сопровождения, ещё и на ночь глядя. — В общем, я сейчас в гостинице за городом, сижу в туалете… — Эм… — Соболев не нашёлся сразу. Гольдман совсем охерел, что ли?! — Исчерпывающая, лишняя для меня информация. У вас что, бумага закончилась? — Господи, Михаил! Не говорите глупостей! — возмутился Семён на том конце трубки, и только безопасник хотел рассказать, что он думает про взбалмошных омег, как подавился словами, услышав: — Я тут прячусь. Дверь и замок вроде бы надёжные, но вряд ли долго выдержат. — Вам угрожает опасность! — резюмировал Соболев и свистнул Чаре, мышкующей в кустах. — Сколько человек? У них есть оружие? Куда ехать? — Один. Альфа. Пьяный и злой. Оружие — не знаю… Только если нож для фруктов, — отчитался Семён и продиктовал адрес. Миша бодрой рысцой метнулся к парковке у дома, вести собаку в квартиру было некогда. Гольдман его не на шутку всполошил. Лицензионный пистолет-травмат всегда был в машине в кодированном тайнике на всякий случай, да и Чара, привычно растянувшаяся на заднем сиденье внедорожника, подсобит, если что. Из сбивчивого рассказа Семёна Соболев выловил главное — Гольдман встречался с альфой в придорожной гостинице, тот вследствие неясных пока причин напал на омегу, и Семён заперся в туалете. Сначала хотел позвонить в полицию, но побоялся огласки и всё-таки набрал своего начбеза. «Застеснялся он, видите ли?! Сидел бы дома или брал с собой хотя бы одного охранника, стеснительный! То, что в подобные гостиницы ездят с определёнными целями, оно понятно, но Гольдману-то что — он давно вдовец, может, альфа женатый, да ещё известный?», — размышлял Соболев, выруливая на загородное шоссе. Гостиница была с виду приличная, с намёком на европейский уют. Чара осталась охранять незапертую машину, вдруг придётся поспешно уезжать и не до замков будет. Сонная девушка на ресепшене моргала на Мишу глазами, ещё бы! Здоровый, лохматый, со вчера небритый альфа раздувал ноздри, требуя назвать ему номер, в который вечером заселился «вот этот омега», и тыкал в неё телефоном с фото на экране. Постояльца она, конечно, узнала, но он был не один, а им только драк ревнивых мужей с любовниками не хватало. — Милая девушка! — прочитал предмет беспокойства на её лице Соболев. — Я не муж этого омеги и не любовник. Друг. Он слёзно просил меня забрать его, потому что тот альфа, с которым он приехал, оказался козлом. Я всё равно поднимусь наверх, буду выламывать каждую дверь, пока не найду его, давайте сократим убытки и потерю времени до минимума. Вам нужен скандал? Вот и нам нет! Ключ? — Только, пожалуйста, без драк! — ночной администратор, проклиная хозяина за жадность и нежелание нанять хотя бы на внеурочку охранника, протянула суровому альфе новомодную карточку-ключ. — Спокойно, милая девушка, я только заберу и уеду! — оскалился в кровожадной улыбке начбез. Ковровая дорожка глушила звук шагов, второй этаж безмятежно спал, дверь в номер открылась без щелчка, Соболев, несмотря на свои габариты, мягко скользнул внутрь, притворяя за собой, и затаился в тени небольшого коридорчика. Слева дверь, видимо, в ванную — убежище Гольдмана, справа — сам гостиничный номер с большой кроватью, зажжённым бра на стенке и сидящим вполоборота полуголым альфой. Одетый лишь в брюки крупный мужчина, ворча себе под нос, плеснул из ополовиненной бутылки водки на полотенце и шипя приложил к щеке. — Добрый вечер! — обозначил себя Михаил. Присмотрелся: морда у альфы была незнакомая вроде. — Ты кто? — встал на некрепкие ноги постоялец. — Сосед. У вас шумели… Проблемы? Может, помощь нужна? — А! Омега-истеричка попался! — махнул рукой альфа и, убрав полотенце, продемонстрировал четыре глубоких кровоточащих борозды на щеке. Ему сочувственно покивали, и это придало пьяному оптимизма и фантазии: — Слушай! Ты парень крепкий. Давай высадим дверь и распишем его на двоих? Там такая конфетка! — А давай! — согласно кивнул Михаил и без предупреждения поставленным ударом отправил альфу в нокаут. Насильников он не любил. Тяжелое тело грохнулось на кровать. Соболев профессионально проверил пульс, посмотрел зрачки — нормально, скоро сам очухается, и пошёл доставать заточенца. Постучал костяшками в дверь. С той стороны зашебуршили, но, естественно, не открыли. — Семён Борисович, это я, Михаил, выходите! Первое, что увидел Соболев, это огромные перепуганные глазюки и взлохмаченные волосы. — А он? — спросил Семён, еле шевеля языком. — Кто «он»? — Тот, из комнаты. — Позвать? — решил получить хоть немного морального удовольствия Миша. — Нет-нет-нет, — затараторил перепуганный омега, так что начбезу стало стыдно. Семён не походил на себя, привычного лениво-расслабленного, сейчас он был на человека похож, а вовсе не на куклу. Умытый и без макияжа казался моложе. — Не волнуйтесь, он вас больше не побеспокоит. Идёмте! Заберём ваши вещи, и домой. Семёна пришлось за руку вытащить из кафельного убежища и привести в комнату. — Вы его убили? — с кровожадным любопытством, перекрывающим испуг, спросил Сёма. — Угу. Сейчас есть буду, — серьёзно согласился Миша. — Забирайте ваши вещи, и пойдём. В отключке он. Девушка на ресепшене проводила странную парочку долгим взглядом и поглубже запрятала две крупные купюры в карман. Она уже убедилась, что оставшийся альфа жив и уже начал приходить в себя. Если спросят, так откуда она может знать, где эта пьянь себе морду расквасила — она следить не обязана, а омега был, да ушёл. — Семён Борисович, вы собак боитесь? — у машины вышла заминка, Миша вспомнил, что он с дамой. — Нет, у меня же у самого собака! — удивился и отвлёкся от грустных дум Семён. — А что? Знал Миша «собаку» Гольдмана — лохмато-плюшевое карманное нечто по кличке «Ми-Ми». Так что это был не аргумент. — Да вот что, — распахнул заднюю дверь Соболев. Чара поднялась, села на свою пушистую попу почти достав головой крышу. — Ой, бля! Медведь! — пискнул «опытный собачник» и интеллигентный человек и спрятался за спину своего охранника. — Чара, свои! — информировал Миша умную животину. — Она добрая и воспитанная, без команды никого не тронет, — пояснил он человеку сомнительной сообразительности. — Дайте ей понюхать ладони, чтобы запомнила вас, а там уже и гладить можно. Знакомство состоялось, и Гольдман был благополучно усажен на кресло возле водителя. Медленно тронулись с места. Ночная пустая трасса располагала к разговорам. — Рассказывайте! — велел Михаил. — Ч-что? — Что это за альфа? Как зовут? Ждать компрометирующие фото, видео, статью? — Не знаю… — В смысле? Про что «не знаю»? — удивился Соболев. — Про всё не знаю, — устало выдохнул Семён и отвернулся к окну. Ему было стыдно. — Давно знакомы? — не отставал безопасник. — Да, — глянул на часы Гольдман, — уже больше трёх часов. Михаил закашлялся, Чара сзади заворчала и тяжёлым весом ухнула на сиденье, разваливаясь в длину. — Как так?! — совсем удивился этой ночью чудес Соболев. — А вот так! — взвился Семён и повернул всё в пятнах румянца лицо. — Познакомились в баре, выпили немного. Ну, я немного, он больше. Приехали на такси сюда… — Зачем приехали? — Ну что вы как маленький? Издеваетесь, что ли?! — Просто хочу услышать, — упёрто не отставал Михаил. Сбавил ход, съехал на обочину, включил аварийку и повернулся всем корпусом к своему работодателю. — Трахаться приехали! — скрестил руки и задрал подрагивающий подбородок омега. — Я свободный человек и имею на это право! — Угум. Дальше? — Он с виду нормальным казался. Правда, когда выпил, иногда бред нёс, всё отшлёпать обещал… Мало ли какие у кого фантазии, тем более под градусом. Приехали в гостиницу. Он снова выпил. С собой бутылку из бара прихватил, — Сёма замялся. — Дальше. — Я пытался ему намекнуть, что хватит пить, не для того приехали, он только отмахивался, я хотел уйти, он из номера меня не выпустил. А потом сказал, что сейчас привяжет меня полотенцами к кровати и… — Гольдман сглотнул и снова отвёл взгляд. — И? — И покажет, что с такими сучками нужно делать настоящим альфам. Я вроде как согласился, он расслабился, а я ему по морде ногтями и в ванную. Перепугался жуть как! Хорошо ещё, что в одежде был, и телефон в кармане… — И как часто вы так… развлекаетесь? — теперь мозаика с побегами Гольдмана из-под надзора раз в месяц-полтора встала на место — он на потрахушки уматывает. — Это — первый раз, — упёрся взглядом в лобовое стекло омега. Михаил тоже отвернулся, уставился на пустую дорогу, освещённую редкими фонарями, мимо пронёсся байк, потом ещё один. В машине повисла тишина, только Чара сзади вздыхала во сне. — Осуждаете? — запальчиво нарушил тишину Семён. — Вот ещё! Какое мне дело? — Вы так возмущённо сопите! — Я не соплю! У меня аллергия. На враньё! — Ой, да ладно вам! Ну, уезжаю иногда! Я живой человек, и у меня есть потребности! Тоже мне полиция нравов! — вдруг заорал Гольдман. — Спасибо за помощь, дальше я сам! — Сёма разозлённый и красный, как рак, схватился за ручку двери и уже привстал, чтобы выйти. Ему было всё равно как добираться, хоть пешком. Злые слёзы пекли глаза. Не плакать же при этом моралисте? — Сидеть! — гаркнул Михаил. Сёма плюхнулся обратно на сиденье в унисон с Чарой, подскочившей на крики. И вылупился на своего безопасника. С ним так никто не позволял себя вести. — Значит, так! — выдохнул Михаил. — У всех был длинный, тяжёлый день. Вы сейчас успокаиваетесь, и я везу вас домой. На этом всё. Если из-за сегодняшнего происшествия позже возникнут какие-то проблемы, вы немедленно скажете об этом мне, будем решать. Понятно? — снова гаркнул на притихшего начальника альфа. А тот хлопал глазами, хлопал, да и расплакался. Не картинно, напоказ, как плачут, когда не купили новую шубку, или бриллианты оказались мельче, чем у соседа, а по-простому, по-человечески, с хлюпаньем носом и вытиранием ладошками слёз. Миша смотрел на ревущего Гольдмана и не знал, что делать — он, как и все нормальные альфы, совершенно не переносил, когда плачет омега. Тем более красивый. — Семён Борисович, ну вы это… чего? Ну, Семён Борисович! — вмиг превратился в неуклюжего подростка Соболев, как будто не он только что доставал и выводил из себя. Очень правильным казалось обнять и погладить по покатым плечам, выступающим лопаткам, волосам, утратившим стильную укладку и делающим омегу не глянцево-красивым, а просто милым. Худая спина подрагивала от всхлипов. «Господи, мелкий какой! В чём только вредность и неистребимая энергия держатся?!» Через некоторое время водопад прекратился, Семён вытерся поданными ему бумажными салфетками и уставился в боковое окно. Чувство неловкости усугубилось, но страх, пережитый этой ночью, выплеснулся вместе со слезами, и стало немножко легче. — Спасибо, — шмыгнул носом Семён. — Спасибо, что приехали и выручили. — А почему вы не позвонили Александру Александровичу или кому-нибудь из парней, кто у вас давно работает, проверенному? — этот вопрос сильно занимал Михаила. — Стыдно, — горько вздохнул Сёма. — Саша с Лёвой с детства знакомы, да и ребята из охраны все с тех времён, когда муж был жив, а тут такое позорище. Вы человек новый, да и уйдёте скоро. Вы же не расскажете никому? Семён Борисович без своих вечных ужимочек, без противных капризных интонаций, без утончённого макияжа «а-ля натюрель» на себя был совсем не похож, просто симпатичный омега с грустной заплаканной мордашкой, такого обидеть, что собаку пнуть — никак невозможно! — Вот ещё мне надо рассказывать… — смутился Миша и потёр затылок. Этого странного Семёна Борисовича он не знал, привык противостоять балованной капризке, а тут обычный человек со своими горестями и печалями. — Семён Борисович, давайте я вас домой отвезу, вы поспите и завтра, вот увидите, всё будет не так плохо. Ничего страшного не случилось, но впредь давайте договоримся, когда вы поедете куда-то… по своим делам… вы мне позвоните и непременно скажете, где находитесь. На всякий случай. — После таких приключений не знаю, поеду ли я куда-нибудь, — промямлил Сёма и опять вздохнул тяжело. — А домой мне нельзя. Я Лёне сказал, что с ночёвкой в гости к другу-омеге поехал, а тут вернусь посреди ночи. Он мальчик умный, вдруг заподозрит что-то… Михаил уже понял: Гольдман панически боится, что друзья семьи и сын узнают о его редкой и хаотичной половой жизни. У омеги был явный пунктик о предательстве мужа, ушедшего из жизни семь лет назад. Гольдман шифровался так, как не шифруются замужние омеги-изменщики. Всё-таки он с чудинкой! И что с ним таким теперь делать? — Отвезите меня в приличную гостиницу в городе. Я переночую и уеду домой на такси, — ответил на невысказанный вопрос Семён. — Хватит с вас гостиниц на сегодня, у нас переночуете, — проворчал Соболев и завёл мотор. — У кого у вас? Удобно ли? И что скажет ваша омега, когда вы привезёте меня посреди ночи? — У нас с Чарой, — усмехнулся Миша на такое неловкое прощупывание его личной жизни. Постоянной пары у Соболева не было, не чувствовал необходимости, а приятно провести время желающие находились легко, хочешь мальчики, хочешь девочки. Гольдман согласился. Соболеву он, как ни странно, доверял. Всё-таки Александр Александрович кого попало не взял бы. В гостях Семён Борисович вёл себя скромно. Выпил чаю с предложенным зефиром в шоколаде и даже, засмущавшись, признался, что это его любимая с детства сладость, покорно принял огромный чистый халат для душа, ну не водилось у Михаила шмоток омежьего размера. С интересом прошёлся экскурсией по уютной квартире. «Странно! У альфы, да к тому же бывшего военного, должна быть дома казарма, наверно. А тут — комфорт, красота, стиль», — оценил обстановку своим тонким эстетическим вкусом Сёма. Ему понравились и просторная кухня-столовая с кучей явно использующейся техники, и большой зал — место обитания Чары, гость побывал и в спальне — Михаил уступил ему свою, а сам собирался потеснить питомицу на её территории. Только одна дверь была не открыта, и хозяин не спешил туда пускать. — Это личное! — отрезал Михаил и притянул дверь плотнее. — Тоже мне Синяя Борода! — включил свой прежний голос Семён и хихикнул: — Михаил, уж не тела ли убиенных вами омег там хранятся? — А вот ещё пару слов скажете и узнаете, — сделал «страшные» совсем не страшные глаза Соболев. — Семён Борисович, уже светает, давайте ложиться спать? И они разошлись по комнатам. Сёма думал, что не заснёт в новом месте после такого насыщенного времяпровождения. Но вся спальня и даже перестеленная кровать пахла сильным альфой, Михаилом, который в омежьем понимании теперь подсознательно ассоциировался с защитой и безопасностью. Заснул Гольдман практически сразу. А проснулся, когда было почти двенадцать дня и в приоткрытую дверь просунула свою лобастую голову Чара. Она протопала, цокая когтями по паркету, плюхнулась рядом с кроватью и положила голову рядом с рукой Сёмы. Подождала. Не дождалась. Толкнула мокрым носом нерасторопную ладонь, подставила ухо и прикрыла глаза, когда нежные пальчики начали перебирать шерсть. — Чара! — позвал из коридора Михаил и мимоходом глянул на сонную идиллию, смутился от вида Гольдмана в его кровати, потому что тот неплохо смотрелся в Соболевской майке и с отпечатком подушки на щеке — на человека похож. После позднего завтрака Михаил запретил Гольдману вызывать такси и сам отвёз шефа домой, потому что дела всегда доводил до конца.

***

После «ночного инцидента» незримо изменилось отношение между Гольдманом и его начбезом. Семён первое время всё опасался, что Михаил сболтнёт что-нибудь ненароком, пойдут слухи, но ничего такого не происходило. Они даже отбросили отчества, оставив уважительное «вы». Гольдману теперь было неловко «давать звезду» при Соболеве, в офисе стало тише и скучней. Дни у Сёмы текли за днями, все в работе, в волнениях за Лёньку. Которому уже восемнадцать, а он только консерватория-дом-компьютер. С другой стороны — сидит под присмотром, меньше переживаний. Мальчик-то славный вырос, красивый и утончённый, вот влюбится в какого-нибудь проходимца, не приведи Господи! Волнений потом не оберёшься! Была у организма Семёна не очень уж редкая особенность — когда нерастраченная сексуальная энергия концентрировалась и нагнеталась, появлялась нервозность. Диагноз «недоебит», если по-простому, и как следствие стервозность. Он сам себя за это ужасно не любил, но поделать ничего не мог. Даже к психологу на сеансы ходил. Тот его послушал, послушал и сказал, что всё решается хорошим регулярным сексом. Да только где ж его было взять?! Вот и начинал Семён искать разового альфу, когда накапливалось чувство неудовлетворённости. За делами и хлопотами месяц прошёл после ночного приключения. Можно было дрочить себе с утра до вечера, но тупо не хватало мужика. Нервы натянуло струной, и хотелось орать на всех за малейшую оплошность и за то, что мухи низко летают. Сёма и думать забыл, что недавно твёрдо решил: «Никогда больше!» Природа требовала своё, мозг туманился от разнообразных запахов альф. Особенно вставало на Михаила, как только его аромат попадал в нос. Так-то он альфой был очень даже интересным, во вкусе Сёмы, крупный, с мужественными чертами лица и сильными руками, но больно уж строгий. Да и зарок — на работе ни-ни! «В ближайшую субботу!» — решился на очередной блуд Гольдман. Честно признался Михаилу, что у него планы, и он сообщит, где будет воплощать их. Соболев испытывал смешанные чувства. Во-первых, он был благодарен, что у Семёна совесть проснулась и охранять его стало проще, а во-вторых… Дьявол и его преисподняя! Это же Гольдман трахаться поедет непонятно с кем, неизвестно, будет ли нежен с ним альфа или обидит, да и вообще странно всё это! Семён написал в смс адрес гостиницы. Потом, ближе к полуночи, что собирается домой, вызовет такси. Вместо такси за ним приехали Соболев с Чарой. Гольдман смутился и удивился, но сел в машину. Судя по его румяному, блаженному лицу, встреча прошла на высшем уровне, и стороны остались довольны друг другом. Михаила отчего-то это задело. Наверно, ему понравилось утешать и обнимать приятного на ощупь и запах Семёна. «Бред какой-то!» — потрусил головой безопасник. В дороге за лёгким разговором выяснилось, что Михаил с Чарой любители погулять ночью, и Сёма предложил пройтись по набережной. Там есть где побегать, и людей сейчас совсем не будет. Как-то так получилось, что они прогуляли до рассвета, разговаривали о чём и не вспомнишь, но так хорошо было, смеялись много. Гольдман, видимо, принял душ после встречи, и посторонним альфой от него пахло слабо, а на свежем воздухе и остаток выветрился. Чара смешным медвежонком носилась вокруг, всё время ластилась к Сёме и тыкалась в него мокрым носом, а тот от щекотки смеялся до слёз. С него слетело, словно костюм снял, всё наносное, капризное, инфантильное, и стало так легко, как бывает только во сне. Лёня отдыхал в летнем лагере с консерваторскими товарищами, так что скрываться было не от кого, и Сёма позволил отвезти себя домой. Зазвал их с Чарой в гости на чай, отчего у Ми-Ми случился ступор. Миниатюрный померанский шпиц притрусил к двери встречать хозяина. Увидев гостью, замер, словно плюшевая игрушка. Чара ткнулась в него своим носом, роняя при этом на пол. Гольдман испугался. — Не волнуйтесь, Семён, не съест она вашего хомячка! — развеял опасения Михаил. — Максимум обслюнявит всего. — Это шпиц! Кобель! Чемпион и эталон породы! — обиделся за своего питомца Гольдман. — Ми-Ми, вставай! Собака ты или где? — Или что? — баском подсмеялся Миша. Ми-Ми ожил и с громким тявканьем начал носиться между лап Чары, пытающейся уследить за передвижениями. В конце концов Чаре надоела эта возня, она придавила лапой к полу вякнувшего шпица, улеглась и начала его вылизывать, как щенка, тот выбрался из-под гнёта, развалился на спине, подставляя пушистое пузо под ласку. — С этими всё понятно. Так что там насчёт чая? — напомнил Соболев умиляющемуся Сёме, омега ему зефир в шоколаде проспорил. А это вам не мелочи!

***

Сентябрь ознаменовался тем, что Соболев передумал уходить и заключил постоянный договор на работу в должности начальника охраны и личного секьюрити Гольдмана. Они сели и поговорили по душам. Михаил честно сказал, что собирался уходить, потому что не мог найти общий язык с заказчиком, а сейчас, когда они притёрлись и всё выяснили, можно сказать, даже подружились, есть резон остаться, конечно, если его кандидатура устраивает Семёна. Семёна устраивала. Они действительно подружились, если вообще может быть дружба между альфой и омегой, по крайней мере частенько вместе вывозили выгуливать собак подальше от шума и суеты. Умело прикрываясь питомцами, чтобы не сознаваться: им, взрослым успешным людям, нравится встречаться без повода и проводить время вместе. По сути, оба были одиноки. Чара рядом с Гольдманским «волкодавом» смотрелась феерически и всё время его вылизывала, видимо, принимая за щенка, Семён с них умилялся, фотографируя и так и этак. В очередной раз всё изменилось в конце октября. Большим корпоративом отмечали юбилей фирмы. Помпезно. С приглашённой администрацией, значимыми гостями и популярными артистами, нанятыми для выступления. Гольдман был весь день на ногах, как и накануне. Устал как собака, толком не ел. Всё больше улыбался и фотографировался с нужными людьми. Когда мероприятие наконец завершилось, а утомленного Лёнчика охранник повёз домой, осталось человек семь самого ближнего круга — сыновья Льва и друзья семьи. Сёма расслабился, откинул дизайнерский галстук, как душащую змею, скинул, как и оставшиеся, строгий пиджак. Гостям организовали столик в углу банкетного зала. Пока служащие убирали со столов, оставшиеся со светлой грустью поминали Лёву, вспоминали, как он начинал свой бизнес и какой был сам. На голодный желудок и светлую грусть о былом Семёна быстро пробрало вино, и он засобирался домой. Пасынки наперебой предложили отвезти, Сан Саныч тоже, но всех ненавязчиво оттеснил Соболев, попивающий чай в сторонке и ждущий, когда его начальник освободится. — Я отвезу! — отрезал он и подобрал со стула узкий пиджачок и галстук Гольдмана. Саныч глянул на них, но промолчал. В прогретом салоне машины Сёму совсем разморило. Он до ужаса не хотел показываться перед Лёнькой в таком виде, требовал, чтобы Миша его немедленно отвёз в аптеку за алька-зельцером или что там положено пить?! Снова начал вести себя как маленькая капризуля, которой нельзя светить пьяной мордашкой перед суровыми родителями. Соболев предложил переночевать у него. Без задней мысли. Совершенно! Однако наутро они проснулись в одной кровати, голые, все в смазке и сперме. Сёма смутно помнил, как всё началось — он сам пристал к Михаилу и был настойчив. Весьма. У него секса уже пару месяцев не было. А всё почему?! А всё из-за чёртового Соболева же и не было! Как только подумает, что нужно ложиться под кого-то, кто пахнет не так, смотрит не так, и, вообще, глаза у чужого альфы не серо-стальные, другие какие-нибудь — тошно становилось. От чужих запахов воротило, зато у начбеза хоть рубашку воруй и нюхай по ночам. Короче — всё плохо! А тут в одной квартире. Ночью. Рядом. Алкоголь стёр вялые остатки здравого смысла, и Сёма почти изнасиловал своего безопасника. Хотя если бы Миша был против, хрен такую махину заставишь — у него разворот плеч, как три Семёна в ряд. Утром телу было сладко, из задницы сочилась сперма, а сам Семён Борисович не знал, куда деться от стыда и проснувшейся совести. Казалось, даже Чара смотрит на него предосуждающе, зато Миша попытался поймать и обнять выползшего на кухню для разговора застёгнутого на все пуговицы омегу. Гольдман уклонился от поцелуя, сел за стол и упёрся взглядом в столешницу, сложив перед собой лапки, как примерный ученик. Потом вскинул голову и долго пронзительно всматривался в лицо Миши, сидящего напротив. — Ты же понимаешь, что это была разовая акция? Я очень извиняюсь за своё поведение. Это недопустимо и больше не повторится! — Понятно. Хорошо, — Соболев перестал тепло улыбаться. Сёму циклило на несуществующей вине, словно он себя, молодого, цветущего, не до конца реализованного как омега должен был закопать вместе с мужем. Михаил ничего не мог с этим поделать в данный момент. Утверждение «Больше не повторится!» не помешало им через неделю с небольшим снова заняться спонтанным сексом. Прямо в кабинете, поздним вечером, когда в здании остались только охранники на первом этаже. Офисный диван, кожаный и жёсткий, приютил страстных любовников. Семён, забыв себя, стягивал с Михаила штаны и пытался облапать всего начбеза сразу. «Как животное какое-то!» — позже удивлялся сам себе омега. Крышу ему снесло сразу и напрочь — это факт. Стоило только Соболеву зайти в кабинет, надо отметить, по делу зайти — наконец удалось вычислить, кто подворовывает в бухгалтерии, голова Гольдмана отключилась, а тело проснулось. Чёрт подтолкнул Мишу поцеловать уставшего от долгого дня над бумагами, смотрящего на него так откровенно Сёму, а тому много и не надо было — этот альфа, как колдун, приворожил и снился каждую ночь. Оставляя по утру фантомное ощущение широких горячих ладоней на теле и твёрдого члена в заднице. Достигнув оргазма одновременно с альфой, Гольдман соскользнул с начавшего надуваться узла, схватил со спинки дивана сброшенные впопыхах брюки и заперся в туалете, примыкающем к кабинету. Сёма лихорадочно оделся, уселся на опущенную крышку унитаза и разрыдался. Он не знал, как ему быть. Мозги уверяли, что так нельзя, это неправильно — предательство и блядство, а тело вопило, что если он упустит этого альфу, то потом хоть с крыши прыгай — жизни не будет. Михаил вырвал замок с частью дверного наличника, сгрёб дрожащего солёного от слёз Семёна и унёс на диван. Усадил к себе на колени. Качал, как маленького, слушал поспешные горячечные слова Гольдмана про «нельзя, неправильно, недопустимо», обоснования, почему они не могут продолжать это безумие, признания, что Сёма совсем не может себя контролировать, когда Миша рядом, и ведёт себя, как дурак озабоченный. — Сёмочка, всё будет хорошо, — пообещал на ухо начавшему успокаиваться омеге Соболев. — Как ты меня назвал?! — вскинулся Семён, и из глаз его побежали одна за другой крупные слёзы. — Сёмка, Сёма, перестань плакать, солнышко! Всё образуется, вот увидишь! Сейчас же не средневековье какое-то. Почему мы должны объяснять другим, как нам хорошо вместе?! — не понимал Соболев. Миша не мог точно сказать, в какой момент из дружеской симпатии родилось в нём нечто большее. Не примерял к себе Гольдмана как своего возможного омегу, понимая, что они вращаются на слишком разных орбитах. Непонятно, когда в мозгу щёлкнуло и сдвинулось, а вернее встало на место — вот он, ТВОЙ омега со всеми его заморочками и характером, сорока лет, самостоятельный, со взрослым сыном, но всё равно вызывающий желание не только тащить в кровать, но и защищать, с рук не спускать, облизывать всего, перебить старую почти уже и не видную метку предыдущего альфы. Соболев знал — с покойником конкурировать сложно, тем более что Сёма действительно искренне любил своего возрастного мужа и скорбит по нему до сих пор, понимал, что к умершему ревновать глупо, но ничего не мог с собой поделать. Готов был вопреки всему тысячу раз повторять, что они с Семёном имеют право на личное счастье — все сроки траура прошли, можно и нужно жить дальше.