Папулями не рождаются, папулями становятся

Спустя пару месяцев тайных свиданий и подпольного романа в лучших традициях шпионских историй Михаил понял, отчего Сёмочка таков, каков он есть. Его совершенно, категорически невозможно было не баловать. Этого хотелось почти физически. Соболев по-прежнему ревновал к памяти Льва Исааковича Гольдмана, но теперь отлично его понимал. Семён, деловой, внимательный и строгий в бизнесе, в личной жизни был очень трепетным и каким-то пуганым, что ли… Как будто так и не выросший ребёнок в теле взрослого омеги, он до ужаса боялся осуждения, быть непонятым и того, что его не будут любить. В первый их секс Семён, раскрепощённый алкоголем, совершенно не контролировал себя, напал, как суккуб после длительной голодовки, и толком не было возможности рассмотреть и насладиться, обласкать нежное ладное тело, изучить всего вдоль и поперёк, как хотелось. После Миша, здоровый, полный сил альфа, чувствовал себя выжатым счастливым лимоном. Так и заснул, улыбаясь, словно полоумный, уткнувшись в разлохмаченные влажные волосы любовника. Второй секс был не менее феерическим, с потерей ориентиров в пространстве и последующей истерикой Сёмы. Зато уж третий удался на славу! Соболев практически обманом выманил забаррикадировавшегося в своём особняке Гольдмана. Ещё бы! Ведь они так давно уже не выгуливали своих животин вместе. Семён Борисович после горячей случки прямо в кабинете начал избегать встреч один на один со своим начбезом. Даже на деловые выезды его больше не брал, хотя раньше бессовестно использовал Михаила и как водителя в том числе. Теперь же его сопровождал один из парней охраны, а о том, что шеф уезжает, Соболев узнавал, когда Семён уже сидел в авто. Михаил злился и расстраивался — Гольдман умудрялся проскакивать у него под носом, оставляя на память лёгкий шлейф дорогого парфюма, устраивал «кошки-мышки», сам не подозревая, что этим будоражит в альфе древние инстинкты, охотничий азарт и всё, что можно взбудоражить у половозрелого самца. Соболев приехал в выходной без предупреждения, наплевав, что дома может быть Лёнечка, расстроить которого так боялся папа. Мише было трудно судить, как отнесётся молодой человек к ухажёру родителя, он почти не общался с Леонидом, но тот вид имел адекватный. До ужаса похожий на папу, утончённый и весь какой-то воздушный скрипач, по идее, должен был уже знать о взаимоотношении полов и в обморок, что у папки появился постоянный любовник, не падать, но кто ж его знает… Да и не планировал Михаил, вышибая дверь, воровать омегу, как дикарь, закидывать его на плечо и под прикрытием Чары тащить в свою берлогу. Тут бы просто увидеть в неформальной обстановке, поговорить, за маленькую ладошку подержать, если удастся поцеловать — так совсем отлично! На телефонный звонок Семён ответил настороженно, а когда безопасник поставил его перед фактом, что они с Чарой ждут Гольдмана с хомячком в машине за перекрёстком, совсем растерялся. Омега знал, что Михаил очень упрям и настойчив, если он не выйдет, Соболев уже через пятнадцать минут будет названивать в дверь. А дома Лёнечка! Объясняться придётся, а этого никак нельзя! Семён, пока поспешно одевался, пытался подогреть в себе злость — альфа практически шантажирует его, но злость не приходила, только робкая затаённая радость. Он сам до ужаса соскучился по их просто-человеческому общению и прогулкам. Так спешил, что чуть Ми-Ми на прогулку с собаками взять не забыл. В последний момент подхватил мирно спящего в кресле кобелька под животик и, крикнув репетирующему в гостиной Лёнчику, что он отлучится на пару часов, поспешно сбежал из дома. Неловко поздоровались. Поехали в лесопарк, прогулялись в напряжённом молчании, пока Чара валяла в траве изрядно помятого и абсолютно счастливого шпица. Михаил всё пытался поймать взгляд Семёна, тот отворачивался, но стоило альфе прекратить смотреть, как Гольдман воровато начинал вглядываться в мужественное лицо безопасника. — Так! — изрёк Михаил в очередной раз перехватив взгляд омеги, кинутый тайком. — Поехали! — К-куда? — испугался Семён. — Куда давно надо! — буркнул Соболев и кликнул Чару. Миша открыл дверь машины перед Сёмой, намекая, что нагулялись уже, запустил на заднее сиденье питомицу и подсадил к ней вывалившего на бок язык Ми-Ми. Гольдман расстроился, что своей дурацкой закомплексованностью, неуместными нервами, зажатостью спугнул альфу, и тот отвезёт его туда, где взял, и думать забудет. Семён сник и, забыв об осанке, сгорбился, отвернулся к окну, не следя за дорогой. Михаил с суровой мужской решимостью весь путь поглядывал на затылок омеги, на волнистые локоны цвета горького шоколада, как на любимом зефире. Сёмочка и сам был такой, как зефир в шоколаде — сверху вроде твёрдый, а как соприкоснёшься, как узнаешь поближе, он нежный и белый и очень трогательный, а уж сладкий какой! Сёма встрепенулся, когда они остановились в уже знакомом дворе, окружённом многоэтажками. Альфа, не давая ему опомниться, одной рукой подхватил заворчавшего Ми-Ми, а второй — замешкавшегося Гольдмана и вслед за Чарой увлёк всю компанию в квартиру. — Миша? — прошептал Гольдман, прижавшись лопатками к закрытой входной двери. Предатель шпиц убежал за своей крупной подругой куда-то вглубь квартиры осваивать территорию, и защитить омегу стало совсем некому. — Сёма? — в том же тоне поддержал Соболев и обаятельно улыбнулся, так что скулы заиграли, а на подбородке обозначилась завлекательная ямочка. Он был на сто процентов уверен, что спасаться от него омега не так чтобы очень хочет. — Пойдём в душ! Семён нещадно притормаживал и смущался, так что раздевал его со всем старанием и удовольствием Миша самостоятельно. Тонкий джемпер, облегающий стройный стан, покинул тело своего владельца, на бледной коже розовые соски, затвердевшие от контраста температуры, смотрелись особенно привлекательно, так и просились на язык. Омега охнул и чуть слышно выдохнул со стоном, это была первая, но не последняя проба голоса. Под тонкими шерстяными брючками на Гольдмане оказались кружевные шортики, больше подчёркивающие чем скрывающие, и Соболев чуть сам не застонал. Он теперь спокойно на Сёму в офисе смотреть не сможет, зная, что под строгими официальными костюмами может прятаться подобное очарование. Выпустив разомлевшего омегу из рук около душевого угла, отделяющегося стеклянной стеной, Миша поспешно скинул с себя рубашку и джинсы, стянул боксеры, не стесняясь своего неприкрытого восторга, продемонстрированного стоящим уже давно членом, и опустился на колени перед дрожащим отнюдь не от холода Сёмой. Соболев ткнулся носом в кружево, вдохнул будоражащий запах возбуждённого омеги, под его тихий всхлип чуть касаясь провёл вверх, вниз по эрегированному аккуратному органу, лизнул моментально промокающее кружево в месте, где его топорщила головка, поднялся выше, поцеловал около пупочка. Нежная, как шёлк, кожа покрылась мурашками, Семён вцепился в плечи альфы, чтобы не упасть, и застонал, когда Миша, подхватив зубами кружевную резинку, потянул последний бастион здравого смысла вниз. Это было только начало грядущего сумасшествия. Поддерживая Гольдмана под попку, ладно помещающуюся в ладонях, Соболев принялся вылизывать и сосать, покусывать и зарываться носом, так что Сёма вскоре не выдержал, прижав ладошку ко рту, всхлипнул и кончил, от неожиданности потеряв равновесие. Расшибиться ему не дали. Довольно облизывающийся Миша подхватил деморализованного омегу, подсадил его себе на бедро, как сажают детей, и, стряхнув с изящной ножки так и не снятые до конца трусики, шагнул в душ, отрегулировал воду, чтобы потеплей, и принялся со вкусом целовать млеющего не приходящего в здравое сознание Сёму. Гольдману впервые за большой промежуток времени было наплевать, как он выглядит со стороны, что тональный крем совсем смылся, а волосы намокли и прощай, укладка. Миша прижимал его к себе и целовал так, что голова шла кругом, а рук и ног после оргазма не чувствовалось вовсе. Сейчас важен был только твёрдый, невероятно возбуждающий своими размерами и набухшими венами член альфы, который тёрся о бедро и казался горячее воды, льющейся сверху. Сёме тоже хотелось взять в рот, прочувствовать языком рельеф, узнать, каков вкус. Он брезговал делать минет случайным любовникам, опыт у него был только с мужем, а это было так давно, что омега побоялся не угодить и разочаровать. Потому начал ёрзать, пытаясь без слов сказать, что Мише незачем терпеть и излишне нежничать. Соболев и понял, и не понял одновременно. Он ссадил Сёму, придержал, чтобы тот не подскользнулся, и повернул к себе спиной, провёл широкими ладонями вслед за струями воды от плеч до круглой маленькой попки, приласкал-помял ягодицы и, раздвинув их, подразнил подушечками больших пальцев приоткрытую, скользкую от возбуждения дырочку. Анус пульсировал и тёк от прикосновений, омега выгнулся, предлагая себя, и оглянулся с выражением ожидания и лёгкой обиды за промедление. — Не здесь, зефирка! — прижал к себе распалённое тело Миша. — Пойдём в кровать, хочу рассмотреть тебя всего! Кое-как вытершийся с завёрнутым в огромный халат Сёмой на руках Соболев добрался до спальни, чуть не споткнувшись о непонятно откуда взявшегося Ми-Ми, который по-прежнему не стремился «спасать» хозяина, его больше занимала резиновая курица с дурной пищалкой внутри, Чара, снисходительно наблюдающая за пушистым клубком, проводила своего человека взглядом до двери и задремала, прислушиваясь к возне и голосам за неприкрытой дверью. Совершенно голый шальной Семён в кровати Соболева смотрелся более чем гармонично и правильно. Миша на секунду замер, оценивая эстетическую составляющую и испытывая положенную самцовую гордость, что именно в его лапы попалась вся эта красота. Потом накрыл «эту красоту» собой, пряча от всего света, от надуманных заморочек и проблем. Ласкал изгибающееся, льнущее к нему тело, губами проводил ревизию всех бугорков и впадинок и ни в чём не получал отказа. Про презервативы и думать забыли, как и про то, что не все омеги «за», чтобы альфы в них узел распускали вне течки. Сёма, закатывая глаза от непрекращающихся спазмов удовольствия, только один раз встрепенулся и воспротивился, уже плотно застряв на уплотнении в корне члена, когда Миша принялся вылизывать место старой метки на шее, явно примеряясь и царапая нежную кожу крепкими клыками. Гольдман не сказал ничего, только посмотрел так испуганно-просяще, что понятно стало — не время. Пока. Они как одурманенные течкой были, хоть и без неё. Расцеплялись и сцеплялись снова. Семён лёжа на Мише с раздувшимся в очередной раз узлом в натруженной заднице в ранних сумерках, прикрыл глаза на одну минутку отдышаться, а проснулся у него под боком, когда было совсем уже темно и телефон где-то вдалеке разрывался от мелодии, поставленной на Лёню. Гольдман подскочил, заметался, чуть не запутался в одеяле, почти упал на пол и, сверкая голыми ягодицами, понёсся разыскивать телефон. Миша, потирая сонное лицо, тоже не очень одетый поплёлся следом, расшибётся ещё омега ненаглядная. Стыдливо прикрыв маленьким ручным полотенечком причинное место, Сёма вдохновенно врал сыну, что, гуляя с Ми-Ми, встретил знакомых по работе, они зашли в кафе, потом в гости смотреть картину, в общем, папа скоро приедет, как только кофе допьёт. Лёня благоразумно не высказал опасения, что папа описается столько кофе пить. Его любимый папуля был такой — завораживающе-притягательный, шумный, общительный и порой непредсказуемый, так что сын особо не удивился объяснению. Во время разговора родителя с отпрыском Михаил крутился рядом, вещи собирал и на кресле раскладывал, сам поглядывая на румяного, местами покусанного и помеченного засосами Сёму. Как только омега договорил и бросил телефон в кресло на свой свитер, его тут же подхватили на руки и отняли опороченное полотенце, прижали телом к телу. Сёма стыдливо уткнулся носом в стык шеи и мощного плеча альфы и засопел. Явно обдумывал варианты побега и заточения себя в любимой ракушечке страхов и предубеждений. — Э, нет! Не сбежишь! — Но мне надо! Лёня волнуется уже! — Ничего не знаю, сейчас только восемь! — легкомысленно отмахнулся Соболев. — Лёня уже взрослый мальчик и ещё пару часов без папы вполне сможет обойтись, а вот я без его папы не смогу! Михаил, намекая, двинул бёдрами, немного подбрасывая Семёна, и плюхнулся со своей ношей на диван в гостиной, а так как они оба были в чём на этот свет народились, то логичное продолжение совместного грехопадения произошло само собой. — Я сейчас от жажды умру! — после некоторого количества скрипов дивана и чередующихся охов и стонов затраханно-капризно протянул Сёма и шлёпнул Соболева по тяжёлой руке, придавившей его к обивке. — Медведь! Всего меня отлежал! — Сёмочка, зефирка ты моя! — тут же заворковал над ним суровый начбез и полез щекотать, тыкаясь носом, явно у Чары своей научился. — Почему «зефирка»? — Такой же нежный и сладкий! Так бы и съел! — альфа принялся игриво покусывать подхваченную ножку с пошло красной от трения о диван коленкой. — А ты медведь, самый настоящий! — сыто потянулся Семён и капризно толкнул пяточкой. — Пить!

***

И завертелось у них, закружилось, понеслось, как листики в наполненном после животворящего дождя полноводном ручейке, переходящем в бурную реку. Миша от намеченного не отступался, от своего Семёна Борисовича больше не отходил, и пусть для всех он оставался верным начальником безопасности в силу службы, как сторожевой Полкан, охраняющим важного человека, стоило только закрыться дверям и скрыть пару от посторонних глаз, Соболев становился нежным мишкой в ласковых ручках своего омеги. Сёма стал частым гостем в холостяцкой берлоге Соболева и даже был посвящён в «страшную тайну» единственной комнаты, в которой он ещё не бывал. Оказалось, что там кабинет с стеллажом во всю стену, заставленный пёстрыми всевозможными фигурками солдатиков всех эпох и народностей. Миша — страстный коллекционер — стыдился своего несолидного хобби, но с удовольствием рассказывал увлечённо слушающему омеге всё, что знал по данной теме. Альфе пришлось свыкнуться и принять правила игры Семёна, согласиться на полную конфиденциальность их отношений. Михаил полагал, что стыдиться им нечего, Сёма своё уже отплакал и отвдовствовал, Лёня давно вырос и должен понять, а перед остальными разве Гольдман обязан оправдываться? Но пока любовник сам не принял решения, альфа не настаивал, он хотел бы заявить об их связи всем, пометить и жениться, чёрт побери, хотя раньше предполагал, что холостяк по убеждению. Но всегда было «НО», которое и Соболеву наступало на хребет: Семён Борисович Гольдман — хозяин «заводов-газет-пароходов», миллионер и прочее, прочее, прочее, а уж только после этого — омега, нуждающийся в тепле и ласке, в любви, как бы затёрто и сопливо это ни звучало. О начбезе в лучшем случае подумают, что он альфонс, удачно пристроивший свою немолодую, местами дырявую шкуру в сытное место. Тщетность и невозможность доказать всему миру, что существуют истинные чувства, без оглядки на благосостояние, бесила неимоверно. Всему миру доказывать пока не было надобности, а вот одному конкретному человеку и в довольно скором времени — пришлось. Александр Александрович, бывший начальник безопасности фирмы и близкий друг Гольдманов, что-то зачастил в офис. Всё на Сёму посматривал, на обеды водил, узнавал, как дела идут. Вроде привычную заботу проявлял. Но Саныч не дурак был и многое подмечал намётанным глазом, к Сёме только присмотрись, у него же всё на лице написано! Помолодел, похорошел, словно опять мальчишкой стал, и глаза сверкают, как у шального, как когда он в Лёву влюбился и думал, что не видит никто. Оно-то понятно — дело молодое, с высоты своих лет Александру Сёмочка всё пацаном казался. Теперь ещё надо выяснить, кто источник вдохновения и с какой целью. За вторым «подозреваемым по делу» охотиться долго не пришлось, как только в зоне видимости Семёна оказывался Михаил, омега словно изнутри светиться начинал. Саныч зашёл в кабинет Михаила, свой бывший, с удовольствием отмечая, что прежняя обстановка в нём почти не изменилась, согласился выпить с Соболевым кофе, всё расспрашивая, как тот офисную крысу вычислил и как сейчас дела. Михаил отвлёкся разговором и совсем не ожидал услышать вопрос: — Давно с Семёном крутишь? — Александр смотрел в глаза своего воспитанника, прекратив быть добрым понимающим наставником, став следователем на допросе. — Не кручу, — поставил чашку Михаил и подобрался весь, готовый к обороне. — Я его люблю. — Пф! Любишь? — пренебрежительно бросил Саныч. — Легко любить богатых и успешных! Соболев вскочил и сжал кулаки: он очень уважал и по-своему любил Саныча, но сейчас Миша его ненавидел. Понимал, что Сёма был тысячу раз прав, прячась от посторонних глаз — если свои не поймут, то куда уж чужим? Обплюют, в грязи изваляют. Мише-то что, а вот Сёмка — ранимый, вечно переживающий — будет очень расстраиваться. Забрать бы его отсюда, увезти от всего этого, от фирмы проклятой, от чужого осуждения, да он не согласится никогда, потому что ответственный. — Ой, подскочил как! — проворчал Саныч и сам кряхтя поднялся, встал вровень, заглянул в мечущие молнии потемневшие глаза. — Ну что, пехота, правда любишь, что ли? А Сёмка что? Хотя не отвечай, по нему и так видно, — махнул рукой старый вояка. — А Лёня как? — Сёма не хочет ему говорить. Боится, что осудит, — вздохнул Миша, его желание рвать голыми руками развеялось. — Ну ладно, бывай! — хлопнул Саныч по плечу, не жалея сил. — А вы это… Типа не против? — как у родителя благословения, смутившись, спросил Соболев. — При чём тут я? Главное, чтобы Сёмка "за" был. Смотри у меня! — грозно показал кулак, стоя у двери, Сан Саныч и улыбнулся в седые усы. — Зато теперь я уверен, что ты из шкуры лезть будешь, лишь бы оградить и защитить. Не за зарплату, а по личным мотивам — они завсегда важнее. Бывай! Я буду приглядывать! — предупредил старый альфа и ушёл, оставляя довольного Мишу — не всё так страшно, как Сёма пророчил.

***

Они уже два года были любовниками. Как не запалились — непонятно, но, скорее всего, «страшную тайну» знал весь офис, давно обсудил и особого возмущения не выказывал — по сути, людей всегда больше всего волновали свои личные проблемы. Миша очень подозревал, что если не знал, то наверняка догадывался о романе папули и Лёня. Сёма в последнее время всё больше беспокоился за сына — тому уже скоро двадцать, а он дома сидит фиалкой нежной. Только на учёбу ездит, на концерты — играет отменно, с воодушевлением, преподаватели говорят, что виртуозно. Семён, сам умея водить машину, предпочитал Мишу якобы как водителя с собой брать, когда на выступления сына ездил, а что за руку своего начбеза хватал, когда Лёнчик особо трогательно на своей скрипочке выводил, так это он от чувств, не подумайте плохого. Потом Лёня и вовсе зачудил, видимо, переходный возраст, задержавшийся в пути, ударил по нему резко и со всей мощью — друзей в интернете завёл, начал на сходки какие-то ходить. Его папуля извёлся совсем, даже Мише не всегда удавалось успокоить и внушить, что мальчик вырос, и это нормально. Куда ж нормально, когда Лёня, в очередной раз уйдя на встречу с друзьями из интернета, пропал?! Семён ему не смог дозвониться ни в десять, ни в одиннадцать, так что в двенадцать уже пребывал в тихой панике. И нужно же было Мише именно на эти выходные уехать из города! Гольдман извёлся весь. Мерил гостиную на первом этаже шагами и чуть не уронил телефон, когда около трёх ночи увидел незнакомый номер на экране. Слава Богу, всё обошлось! Папуля получил на руки своего непривычно пьяного Лёньку и познакомился с суровым альфой, смутно похожим на любимого медведя, только помоложе на десяток лет. Гольдман, видя полицейский документ под носом, сначала испугался, что сына натворил что-то, находясь в неадеквате, но капитан МВД Степан Сивушкин его успокоил. Ничего страшного не случилось, мальчик просто перебрал. — Даже не знаю, как и благодарить вас! — попытался перевести степень радости в осязаемую гербовую бумагу счастливый родитель, но альфа лишь лицо суровое сделал и проследил, как шатающийся Леонид скрылся за дверью. — Простите, а вам какой интерес? — Семён знал наверняка, что в этом мире редко кто делает что-то за просто так. — Вон мой интерес, — кивнул Сивушкин на открытую заднюю дверь своего авто, из которой торчала нога в грязном красном кеде. — Эти эльфы вместе в дрова напились, теперь вот развожу. — А они точно ничего не натворили? — в трагическом жесте сложил руки на груди Гольдман. — Будем надеяться, — устало вздохнул альфа и, аккуратно пожав протянутую ладонь, отбыл со своим не проснувшимся «интересом». В дальнейшем папуля более близко познакомился с новым осязаемым, а не компьютерным другом Лёни — Дмитрием и его серьёзным альфой Степаном. И если шумный Дима ему не внушал большого доверия, то Степану папуля доверял своё сокровище, и когда Лёнчик был с ними, не испытывал беспокойства за сынулю. А вот и зря! Именно из-за этой парочки Лёня и познакомился с Петром Разумовским! Мише и Сан Санычу пришлось серьёзно покопаться в базах, выясняя, откуда и каков этот молодой альфа. Оказалось — «самых честных правил», из уважаемой семьи и не охотник за приданым. Папуля был рад, что его сына искренне полюбили, и безмерно несчастен, что его ещё совсем недавно маленький Лёнечка постепенно отдаляется, и у него теперь своя жизнь. Ух, сколько он слёз пролил на крепком плече своего терпеливого медведя, но чувствовать себя брошенным и одиноким уже не выходило — Зефирка-Сёма был при любимом альфе. Лёнька теперь редко ночевал в своей спальне, и Семён, чтобы не слоняться по пустому жилью, всё больше бывал у Миши. Квартира Соболева за пару совместных лет постепенно обросла вещами Гольдмана, и он совсем не чувствовал себя в гостях, скорее, как дома. За месяц-другой Сёма, подбадриваемый и поддерживаемый Мишей, только свыкся с мыслью, что Лёньчик уже самостоятельная единица, как грянул новый гром. Вечером Соболев остался инспектировать новую электронную систему охраны здания, потому Сёмочку повёз домой другой безопасник. Миша подозревал, что задержится допоздна, и с омегой сговорился созвониться перед сном. Закончив дела к девяти вечера, альфа решил, что ещё не поздно проверить, как Сёмен отдыхает. Если Лёня не дома, то у омеги на мягкой кровати и проверить. Набрал любимого. Абонент оказался не абонент… Омега раньше мог чудануть, отключить телефон и умотать на встречу приключениям. Раньше. Давно. И приключения были определённого толка. Но теперь, когда Гольдман был всецело и полностью со своим начбезом, повода думать, что его потянет обратно на скользкую дорожку, не возникало. Но почему-то именно об этом подумал возбуждённый ревностью альфий мозг, когда Соболев не дозвонился ни в десять, ни в пол-одиннадцатого. Через полчаса, когда Михаил успел разбить любимую чашку, поставив мимо стола, и отдать Чаре несъеденный одинокий ужин, пришло СМС: «Абонент снова в сети». Не успел альфа успокоиться для последующего звонка гипотетическому изменнику, как Сёма позвонил сам. Михаил открыл рот, чтобы отчитать и вообще высказать, что думает. Вот если бы они были женаты или хотя бы по-настоящему жили вместе, имели общие обязательства, разве Семён бы мог позволить себе такое свинство — уехать не предупредив и опять, как в старые времена, без охраны? Но снова не успел первым. — Миш, — протянул Сёма и всхлипнул. Сёмка вообще был очень чувствительным и слезу пускал часто: на концертах Лёни, когда Чара щенилась и они потом возились с четырьмя умильными толстячками, или когда слушал историю о чьей-то сложной судьбе — поводов была масса. Соболев к этому привык, предпочитал всегда иметь под рукой бумажные платочки и, конечно, больше всего любил сцеловывать слёзки, брызнувшие от бурного оргазма. — Что случилось? Почему у тебя телефон выключен? — без разгона рявкнул Миша. Он очень редко позволял себе быть грубым с посторонними, с Семёном — никогда. — Миш, не ругайся на меня! Меня Лёня бросил! — захныкала трубка. — Как бросил? — Он замуж выходит, за этого Петю своего! — пожаловался Сёма и высморкался. — Так! Ты где сейчас? — Соболев точно знал, что любовник не дома, сигнал о снятии коттеджа с сигнализации не поступал к их диспетчеру — он проверял каждые пятнадцать минут с обнаружения пропажи. — Ты был занят, — вздохнула трубка. — Не хотел отвлекать, а дома так одиноко. Ты не волнуйся, я на такси поехал, не сам! — Куда? — нетерпеливо крутя ключ от машины в пальцах, стоял уже во дворе Соболев. — На набережную, на нашу лавочку, помнишь? — С ума сошёл?! — снова взъярился альфа. — Ночью! Один! Никуда не уходи, я скоро! Сёма и правда нашёлся в указанном месте, замороженный холодным речным ветром ранней весны и потерянно-несчастный, как котёнок. Орать и ругаться на такого духу не хватило. Дома Соболев усадил потеряшку себе под бок и напоил коньяком. Гольдман быстро опьянел — не умел он пить совсем — и раскапризничался, а Миша, видя любимого таким трогательным, открытым, привычно закрутил хвостом перед ним. — Не куксись. Что хочет Сёмочка? — Сёмочка хочет в тёплую водичку и минетик, — выдали надутые губки. — А Зефирка не обнаглела? — Нет. Сёмочка замёрз и хочет ласки! — сложил прохладные лапки на Мишу омега и заглянул в глаза своими карими омутами. Ну вот что с таким делать?! Только греть и ласкать, ну и минетик, конечно!

***

Следующим в списке Соболева «Люди, которые нас удивили» оказался Лёня. Буквально через пару дней после объявления папуле о своей свадьбе он подкараулил родителя, выбирающегося из машины своего начбеза у их дома. И, подчёркнуто не замечая смущения взрослых, в приказном порядке велел всем идти в дом пить чай. — Лёня, что-то случилось? Нужна помощь Михаила Васильевича? — забеспокоился Гольдман. — Пап! У меня всё нормально! Я о вас хотел поговорить, — взял непривычно-решительный для него тон Лёня. — Сколько можно? Сёма круглыми глазами смотрел на сына, лицо старшего омеги выражало крайнюю степень трагизма и раскаяния: вот сейчас любимая сына откажется от него, и жизнь будет кончена! Михаил, опасаясь, что сейчас Сёмочке плохо сделается — вон как красными пятнами пошёл, отвлёк внимание на себя. — Леонид, что ты имеешь в виду? — Михаил Васильевич! Ну что вы с папкой как дети малые?! Самому не надоело по углам целоваться и на два дома жить? — отчитал Гольдман-младший. Соболев даже не предполагал, что мелкий и трепетный омега так умеет. — Мгм… — не нашёлся сразу, что сказать начбез. — Лёнечка! С чего ты решил, это совсем не то… — промямлил Сёма, понимая, что врать: «Я не курил, я рядом стоял!» — когда тебя уже поймали, поздно. — Ну, п-а-а-п! Я же не слепой! Короче, совет вам да любовь! — махнул рукой на переглядывающихся взрослых Лёнька. Он сам был счастлив и хотел, чтобы все в мире были такими же. Тем более его папа, который как никто заслуживает быть любимым, папуля же у него самый-самый! — Спасибо за благословение, — Михаил хохотнул на нервной почве и аккуратно собрал в свою крупную лапу нервные пальчики, теребящие салфетку на столе — Сёма предсказуемо плакал от чувств и облегчения.

***

Жить стало легче, жить стало веселее, мог теперь уверенно процитировать Михаил. Они больше не тихарились от Лёни, Сёма стал более спокойным и вовсю занялся подготовкой свадьбы сына, спевшись с родителями жениха и всецело погрузившись в волнительные, радостные хлопоты. На вопрос Миши, что, может, и им наконец пожениться, Семён всё отшучивался, что вышел уже из брачного возраста, а им и так неплохо. Про «выход из возраста» Соболев был категорически не согласен! На Сёмку альфы и беты вовсю засматривались, иногда взглядом так и ели, а начбез их отпугивал волнами ментального гнева и скрипом зубов. Ухоженный, миниатюрный, с живым подвижным лицом и аппетитной попкой, омега был диво как хорош в своей зрелой красоте. Его не портили чуть видные морщинки в уголках глаз, когда он улыбался и смеялся, наоборот, словно солнышко лучики роняло, от этого становилось тепло и радостно на душе. Миша грелся в этом свете и замирал, млея от удовольствия. Глаз не спуская с любимого — какая фигурка у его Сёмочки, не фигурка — конфетка! Гольдман много лет йогой увлекался не на шутку и до сих пор не бросал, пока Соболев железо в зале тягал, чтобы не разъедаться на Сёмкиных пирожках. Семён пытался как-то и Мишу привлечь дома на коврике позаниматься, но после позы «собака мордой вниз» альфа самым возмутительным образом превратил тренировку в разврат, и перед Чарой с Ми-Ми было потом очень неловко, но так хорошо. В дальнейшем асаны йоги в приватной обстановке принимались только для соблазнения, или если Миша на Сёмочку отчего-то серчал, и нужно было отвлечь. Ещё один год промелькнул в хлопотах, пронёсся так, что не заметили. Лёнечку замуж выдали, он консерваторию закончил с отличием, и молодого виртуоза пригласили в академический оркестр ведущей скрипкой. Петя учился и работал, как-то всё совмещал и успевал, так что Лёня сверкал счастливыми глазками. Молодая чета Разумовских жила теперь в особняке Гольдманов, потому что Лёнечке там удобнее репетировать, а Семён, к огромному удовольствию Миши, наконец перебрался в его обитель. Соболев ходил довольным медведем — любимый омега теперь был под неусыпным приглядом, не дальше вытянутой руки, и даже всё время лезущий в постель Ми-Ми не омрачал великой радости. Лёня с Петей вместе с друзьями Димой и Степаном отправились на море в самый жаркий период августа, прониклись романтикой, и обоих омег накрыло течкой. То ли смена климата, то ли солёная волшебная вода Средиземноморья подействовала и сдвинула сроки критических дней, но в сентябре выяснилось, что Лёнька и Димка залетели. Сёма, смахивая слёзы, всё обнимал и щупал Лёнечку, всё пытаясь угадать, в какой стороне плоского животика в данный момент их маленькая рыбка прячется. Назвать Семёна дедушкой и язык бы ни у кого не повернулся, не то что сказать — предположить, но сам он до ужаса хотел нянчить внука и рвался во всём-во всём Лёне помогать. У Лёнчика животик только проглядывался, и тот, пышущий здоровьем и жаждой свершений, в помощи пока не нуждался, так что деятельный папуля захандрил дождливым ноябрём. Ему снова хотелось капризничать, тем более Миша потакал и баловал. Альфа не удивлялся, когда Сёмочке то грейпфрута посреди ночи не хватало, то рыбки копчёной. Что у Гольдмана во внутреннем загадочном омежьем мире что-то не так, он начал догадываться ближе к Новому году. Смутное беспокойство напомнило, что давненько он к врачам не ходил, не как раньше — раз в квартал полное обследование сердца и прочего. Так-то оно у Сёмы не болело, но орган вредный, непредсказуемый, мало ли что! А Лёнечку сейчас одного никак нельзя оставлять, да и Мишу тоже! Плановое обследование всего Гольдмана показало, что он здоров, бодр и немного совсем беременный. Сёма долго сидел на кушетке в кабинете своего доктора, уставившись в стену, пока тот, перепугавшись, совал ему под нос нашатырь. Потом потребовал переделать анализ. Глупые врачи всё перепутали! Это Лёнечка беременный, не он! Три повторных теста подтвердили обратное. Бред какой-то! Михаил, приехавший забирать своего омегу и не дождавшийся его в холле медицинского центра, пошел за ним в кабинет, и через пять минут врач поспешно совал под нос тяжело опустившемуся на кушетку рядом с Семёном альфе вторую вонючую ватку. — Да ну, нет! –продолжал спорить Семён. — Не может быть! С его-то нерегулярными течками, от которых он после смерти мужа отказывался, гасил подавителями, потому что проводить с кем-то посторонним этот период — слишком лично и интимно. Врачи все как один предупреждали — длительное применение препаратов ведёт к бесплодию. Сёма-то и раньше не очень был, в плане репродукции, вот только Лёнечку народил, и то, можно сказать, по счастливой случайности. У него были какие-то ленивые яйцеклетки, а у Лёвы уже не очень активные сперматозоиды, так что как они ни старались, только один ребёнок получился. Врачи говорили, что можно искусственное оплодотворение попробовать, помочь природе, но Гольдманы тогда решили, что нужно радоваться тому, что Бог им дал естественным путём, не вмешиваясь в пути Господни. И вот теперь, с Мишей… Михаил, когда их сумбурный роман только стал на более прямые рельсы, удивился, отчего у Сёмы течек нет, тот честно всё рассказал — и про бесплодие, и про нерегулярность периодов, и согласился подавители бросить, раз у него теперь такой замечательный свой собственный медведь есть, который не оставит в трудные моменты. Беременность не наступит, так зачем себя особого удовольствия лишать?! Тёк Сёма непредсказуемо, в промежутке от трёх месяцев до полугода происходил выброс гормонов и несколько дней беспрерывного сумасшедшего секса. Последний такой всплеск был два с половиной месяца назад, так что со сроками беременности определились быстро. Врач вещал про риски поздней беременности и не меньшие риски при избавлении от плода, так что было непонятно, за какую «команду» он играет, выписал кучу направлений на исследования, которые пройти нужно как можно быстрее. Миша повёз молчаливого погружённого в себя омегу домой, впервые за многие годы не зная, как реагировать на новость. Семён снял с себя верхнюю одежду, поплёлся в гостиную, сел на диван и отстранённо принялся перебирать пышную кисточку, торчащую из валика-подушки. Соболев про детей никогда не думал и, наверно, сейчас должен был чувствовать себя виноватым — он как альфа обязан следить, когда узел распускает, применять контрацептивы, но им вроде же не нужно было… Да и сама мысль, что вот прямо сейчас внутри Сёмы их общая, совместная частичка… Не внушала чувства вины, будила другие сложные чувства. — Что ты решил? — Михаил сел в кресло напротив омеги, голос его подвёл и осип. — Ты его оставишь? Гольдман встрепенулся, отбросил подушку и уставился на Мишу, как будто впервые видит. Потом подскочил, и альфе показалось, что сейчас его будут бить. — Что значит оставишь?! — закричал Сёма, моментально переходя от апатии к буйству. — Это не котёнок и не щенок, чтобы решать, оставлять или нет! Понимаешь? Это ребёнок! Живой ребёнок! — И? — чуть дыша затаился альфа. — Господи! Миша! Мне сорок два года! Я дедушкой собираюсь стать! Это же немыслимо! — И? — всё пытался понять, к чему склоняется Сёма, для себя альфа уже решил. — Ты что? Думаешь, что я могу убить своего ребёнка? — трагичным шёпотом, делая страшные глаза, спросил Гольдман. — Да ни за что! Мне всё равно согласен ты или нет, но этот ребёнок родится! — Дурак! Глупый! Дурак! — Миша подхватил своего омегу на руки, закружил, обслюнявил всего, пока тот пытался выкрутиться и лупил его маленькими кулачками по груди. — Ты думал, что я против, что ли?! Я за! За! Даже не мечтал, не думал, что у нас когда-нибудь так! А тут вот! И я вообще! — Михаилу хотелось материться в порыве крайнего восторга, но он терпел и держался, глотая нехорошие слова и оставляя лишь возгласы. Когда отдышались после бури эмоций, Семён прижался к Соболеву, уткнулся носом ему в плечо и вздохнул: — Божечки, как я Лёне скажу?! — Ну, снова-здорово! Лёня, конечно, удивится, но, думаю, обрадуется за нас. И правильно! Нужно своей жизнью жить, а у Лёни теперь своя семья. И у нас своя будет — настоящая! Правда? — Миша заискивающе заглянул в глаза Сёме. — Правда, — согласился тот. — Так! Значит, завтра на обследование, а послезавтра в ЗАГС! Или наоборот, выбирай, — великодушно предложил Соболев. Расписываться так сразу они, конечно, не пошли. Миша потребовал брачный контракт составить, что было чёрным по белому написано о его отказе на право обладания любым имуществом Гольдмана, иначе ему альфья гордость жениться не позволяла. Зато сам он всё, что имел — квартиру и долевое участие в собственности частного учебного центра для будущих секьюрити — предоставлял своему избраннику. Сёме было не до этого, подмахнув бумаги, подготовленные его адвокатом, он весь погрузился в своё волшебное состояние. Фамилия поменялась на двойную — Гольдман-Соболев, а мероприятие прошло в узком кругу семьи без привлечения широкой общественности. Обследования и анализы серьёзных противопоказаний не выявили, аккуратный животик почти был не виден под слоями одежды, а Сёма был почти счастлив. Почти, потому что так и не сказал пока Лёнечке, как бы Миша его ни уговаривал.

***

— Пап? А ты что тут делаешь? — удивился Лёня, столкнувшись с папулей в Центре Акушерства и Педиатрии. — Тебе Коля сказал, что мы с Димой тут? — С Димой? — совсем растерялся папуля. — Ну да! Нас свёкор Димкин записал на приём к своему однокашнику, сказал, что он самый крутой в городе врач по патологиям. Ты не волнуйся, у нас всё хорошо, просто провериться на всякий случай. — А? — протянул Сёма. Он тоже к этому «самому крутому врачу» пришёл на всякий случай. — Гольдман, пройдите, пожалуйста, в восьмой кабинет, — позвал голос администратора из динамика под потолком. — Чёй-та они меня по старой фамилии зовут? — удивился Лёнчик и тряхнул кудрявой головой. — Лёнечка, тут такое дело… — погладил по круглому животику сына папуля. — Ой, Семён, здравствуйте! — подкатился к ним задержавшийся в туалете Дима, и решительность Гольдмана снова пропала. — Семён Гольдман! Пройдите в восьмой кабинет! — вклинился голос из динамика. — Пап? — уставился на родителя Лёнька, перевёл взгляд на его широкую рубашку навыпуск — папуля сроду таких не носил, обычно всё приталенное, облегающее стройную фигуру — и сложил «два плюс два». — Да, Лёня! — подтвердил Семён и даже разозлился на себя за нерешительность. — Давай после врача поговорим. Вы, я так понимаю, за мной на приём записаны. На УЗИ Сёма весь извёлся, благо строгий врач решил, что омега из-за обследования переживает, и поспешил успокоить — патологий не выявлено, рожайте смело. А когда Гольдман вышел, в коридоре помимо Лёни и Димы ждал смущённый Миша, который Лёньчику уже всё поведал, снимая тем самым тяжесть разговора со своего омеги. — Папуля! Вот это ты даёшь! Вот это вы молодцы! — орал нервно-разбалансированный от гормонов Леня, а потом они втроём — Лёнька, Дима и папуля — рыдали от радостной новости, до нервного тика перепугав Мишу и вышедшего на шум очень крутого доктора. Впоследствии, когда троица спевшихся на фоне «общей темы» омег собиралась вместе, а происходить это стало на регулярной основе, слёзы так и текли по поводу и без. Альфы называли это явление «солёным периодом» и никак не комментировали, но иногда собирались пива попить и, затаившись в беседке, издалека наблюдали за своими благоверными, обсуждая вполголоса беременные чудачества и способ их пережить. Если Лёнечка всегда был нежный и ранимый, то ранее боевой и задорный Дима поражал своего Степана. Сёмочке было искренне жаль сынулю и Димку, у которых то ножки отекали, то спина болела, то хвост отваливался, ну как тут не расклеиться?! Сам-то Гольдман-Соболев чувствовал себя великолепно, вид имел цветущий, и непонятно было кто моложе — активный Сёма или охающие и ноющие Лёня и Дима. Михаил от округлившегося Сёмочки не отходил и глаз не спускал, никогда в себе ранее не подозревая таких страстей, он заводился моментально, стоило мужу по-особому плечиком повести или пузико голое засветить. У Семёна либидо было повышено и подогрето гормонами, он с мужниного узла не слезал, и они частенько в офис раньше двенадцати не приезжали, потому как спать вечером хотелось нещадно, а вот утром… Миша всё восхищался, как мудрой природой хитро заложено, и они сексуальным темпераментом друг другу подходят, помимо прочих благополучных совмещений. Альфа всегда чувствовал, что и как хочет его омега — когда быстро и бурно, когда медленно и нежно. Любил долго и со всем возможным трепетом выцеловывать и вылизывать тугой животик с проявившейся от пупка вниз тёмной полосочкой, при этом получая то в ухо, то в нос от наследника. УЗИ уверяло, что будет альфочка.

***

Рожал Лёня тоже вместе с Димой, словно они друг к другу приклеены. Сначала схватки начались у Димы, и Лёньчик потребовал, чтобы Петя немедленно вёз его к другу в больницу для моральной поддержки. Вдохновился димкиными переживаниями, и у самого начался процесс. Рожали на брудершафт практически, так как врач-акушер у них был общий, и вместе с медсёстрами тот метался от одного стола к другому. Сёму Миша не пустил, справедливо полагая, что если Лёне уже самый срок, то Сёмочке вдохновляться подвигами сына пока рано, им-то ещё около двух месяцев до положенных девяти. Омега согласился, что не сможет сдержать эмоций и очень разволнуется. К тому же в роддоме Петя и Стёпа, значит, всё хорошо будет, а чувствительному очень беременному папуле можно будет завтра приехать, заодно и на малышку посмотрит, и сына с зятем поздравит. «Божечки, как у нас всё запутано!» — на следующий день, прижимая к тугому животу свёрточек со спелёнатой внучкой Елизаветой, думал Семён, смаргивая слёзы, а изнутри его при этом толкал свой малыш. Счастливый Лёня светился весь, альфы семьи застыли рядом на страже, но вмешиваться в момент первого знакомства внучки с дедушкой тактично не спешили. Неизвестно, что думал Пётр, но Миша — только о том, что его Сёмочка во всех своих ипостасях хорош и с крошечной внучкой на руках смотрится завораживающе. Семён был красив, но, когда он через два месяца взял на руки своего новорожденного сына, Михаил и сам не сдержал скупую мужскую слезу от завершённости образа. Зрелый омега излучал всем своим видом, взглядом, выражением умиротворённого лица вселенскую любовь и нежность родителя, подарившего жизнь.

***

— Заснул наконец, — Михаил вернулся в широкое кресло к ожидающему его Семёну, растирая уставшие руки. — Здоровяк такой, как он тебя не съедает?! Я так на тренировке не устаю, — зашептал на ухо Сёме, затаскивая его на себя бочком. Никаких намёков на эротизм в их позе не было, только нежность и немного усталости. Рядом, в своей кроватке, сопел малыш — альфочка Николай Михайлович, и шуметь, если не хочешь ещё час укачивать капризулю, очень не рекомендовалось. Сёма довольно выдохнул и растёкся на муже, прижимаясь к широкой груди своего немного седого викинга-медведя. Тишина и покой, что ещё нужно для счастья?! Семён с Мишей и малышом вернулись в коттедж в пригороде. Лёня с мужем и маленькой Лизой теперь живут рядом. Так вышло, что соседи выставили участок с домом на продажу, и родители с обеих сторон поспешили вскладчину прикупить его молодой семье, чтобы и на свежем воздухе чадо росло, и папуля под боком был, для общего спокойствия. Гольдман-Соболев испытывал умиротворение от поддержки мужа, от знания, что у самых дорогих для него людей всё благополучно и они здоровы. Семён не забывал покинувших его близких, часто ездил навещать и поминал Ниночку Ивановну и Лёву. Если бы не эти светлые любимые родные, то, может, и Сёмы такого, каков он есть, не было бы. Но теперь, взяв на руки второго сына, полюбив второй раз ничуть не меньше, чем первый, но иначе, омега был полностью согласен с утверждением, что жить нужно здесь и сейчас, не упускать шанс быть счастливым. Семён запустил руку под майку мужа. Ладонь скользнула по твёрдому прессу, пальчики нащупали шрам, затянувшуюся давно дырочку от пули, чуть выше ещё одну — свидетельства давних страшных событий в жизни его альфы. Даже не заглядывая под покров одежды, Сёма прекрасно помнил их расположение — справа от пупка и налево к сердцу, пулемётной очередью пять аккуратных круглых шрамов на груди и пять на спине. Смертельная дуга шла по торсу, огибая сердце. Подумать только — пройди эта жуткая линия прямо, и пятое отверстие попало бы в левую грудь, в самый важный человеческий орган. Но её словно отвели. Как будто высшие силы прикрыли рукой сердце, размеренно сейчас бьющееся под щекой Семёна, сохранили для него. Семён Борисович Гольдман-Соболев, омега сорока трёх лет, любимый и любящий, счастливый так, что даже боязно, поднял голову от груди мужа, поцеловал его в нагретое щекой место и прошептал чуть слышно человеческому мотору в могучей груди: — Ты только не подведи нас!