Наследие пепла

Рейегаль приветственно урчит, как только обнаруживает на балконе Джона. Тот послушно идёт к дракону, чтобы погладить горячую шею и - если совсем честно - чтобы поскорее разорвать зрительный контакт с Дейнерис. - Что у тебя там, девочка? - ласково спрашивает он, пытаясь заглянуть под объятое жаром крыло, укрывающее растрескавшиеся яйца. На что зелёный дракон мягко отталкивает его плечо мордой, заставляя мужчину развернуться, снова оказавшись лицом к лицу с его разгневанной матерью. Господи, какая же она красивая, думает Джон сокрушенно, понимая, что Дени никогда его не простит. Мысленно ещё раз благодарит всех старых и новых богов просто за то, что она жива. Кажется, у Дейнерис тоже нет желания поддерживать начатый им разговор о мёртвом наместнике, потому что она спрашивает Джона совсем о другом: - Ты расскажешь мне, как Рейегаль выжил? Впервые за долгое время он чувствует, что улыбается, пускай и еле заметно. - Если бы я знал. Возможно секрет в том, что вас, драконов, не так просто убить. Ведь вы… - северянин осекается, осознав, как это прозвучало, и тёмные глаза наполняются ужасом. Смех застревает у Дени в горле. Ей нестерпимо хочется хоть на секунду оказаться в мире, где всего этого никогда не происходило. Где не горела Королевская Гавань. Где Джон не убивал её, предавая их клятвы и любовь – и не был прав, поступив так. Где можно сделать шаг навстречу и просто его обнять. - Пошёл прочь, - её тихий приказ шелестит опаляющей злобой. Злобой даже не на Джона, а на весь чертов мир, что никогда не позволит ей забыть прошлое. Не позволит простить, в первую очередь, себя. В ярких лучах солнца, заливающих дворец, Дени вдруг становится холодно, а тело наливается тяжестью и оцепенением. Из последних сил она заставляет себя твердо стоять на ногах. Она позволит себе рассыпаться, но позже. Как только он уйдет. Драконы не скулят. Зато, оказывается, они выжигают себя изнутри – в общем-то как и всё вокруг. Ничего не выдаёт в ней слабину – ни плескающие яростью глаза, ни гордо распрямленные плечи, ни воинственно приподнятый подбородок, ни злые слова. Вот только Джон смотрит на неё и видит насквозь, пронзаемый отчетливой горечью узнавания: Он ведь уже видел их раньше – это ледяное, отчужденно-высокомерное отчаяние. Эту сломанность и эту обреченность. «Пусть будет страх», - сказала ему она тогда. Разница в том, что теперь Джон знает, что ей ответить. - Нет, - спокойная уверенность заполняет всё его существо, стоит выпустить из себя это короткое слово. - Я сказала… - Дени почти переходит на рык, удивленная, разозлённая его неожиданным для них обоих отпором. - Я прекрасно слышал, что ты сказала, - резко обрывает он её. – И я никуда не уйду. Моё место рядом с тобой. Рядом с вами. Он через силу делает первый – решительный – шаг к ней, а остальные вдруг размазываются в одно лихорадочно-броское движение. Словно в попытке поймать ускользающие из пальцев языки пламени или неуловимые струи воды. Плевать. Он её – их – никуда не отпустит. Никому не отдаст. Дени даже не успевает отшатнуться, когда руки Джона ложатся на её плечи. Твёрдо, и одновременно бережно. Окутывают её теплом и обманчивой защищенностью. Когда ей нельзя, нельзя – повторяет она себе умоляюще – нельзя забывать, что он сделал с ней и с её сыном. Что может сделать снова. Тело предательски отказывается повиноваться: оттолкнуть, дернуться, сделать хоть что-то, чтобы увеличить пространство между ними. Чтобы уберечь от него свое измученное сердце. - Всю мою жизнь мне говорили, что делать, - выдыхает он ей в лицо, задыхаясь от переполняющих эмоций. – Посмотри, где я оказался. Что натворил. Всю жизнь я думал обо всех, кроме себя. И кроме тебя, Дени, ведь ты стала частью меня. Ты ведь знаешь это, верно? Они не заслужили тебя. Никто из них ни капли тебя не заслужил, даже я. Особенно я. И знаешь, что самое ужасное? Что, даже понимая это, я продолжал заботиться о них – не о тебе. Не надо, думает она и пытается прикрыть ресницами слёзы, качает головой в отчаянной попытке отвернуться. Лишь бы не видеть его лицо. Лишь бы не слушать эту исповедь, раскраивающую воспоминания на острые осколки, что грозятся осыпаться сверху и похоронить под собой остатки её самообладания. Что же ты делаешь, Джон, думает она, почти ослепленная надсадной болью в сердце, которая снова – так знакомо - скручивает её изнутри. Что же ты делаешь. Я ведь почти примирилась со всем. Приняла своё наказание. Почти нашла покой. Джон не слышит её беззвучную мольбу. Он поворачивает её мокрое от слёз лицо за подбородок, заставляя дослушать до конца. - Я буду вечность просить у тебя прощения. Боги свидетели, ты будешь права, даже если и тогда не сможешь дать мне его. Но больше я не исполняю ничьи приказы. Плечи Дени ели заметно расслабляются в его руках, по бледным щекам продолжают катиться слезы. Где-то над ними, чувствуя смятение матери, тоскливо кричит Дрогон. Ошеломленно-настороженное молчание Дейнерис позволяет Джону договорить: - Так что делай, что хочешь, Дени. Я не уйду. Проклинай, режь мне горло, отдавай драконам, или, если они не захотят расправиться со мной, своей армии. Правда предупреждаю, что тогда боя не избежать. Молчание снова повисает между ними, прерываемое тяжелым дыханием обоих. Его – от долгой тирады, её – от переполняемых эмоций. А потом в её груди рождается тихий, хрипящий звук, похожий скорее на жалкий скулеж, нежели на то, чем на самом деле является. Дени еле слышно смеется, на несколько секунд утыкаясь ему в грудь. - Я с самого начала говорила, что ты безумец, - доверительно сообщает она со слабой улыбкой. – Какая армия, Джон? Всё кануло в той войне. - Но те, кого я… - Джон, очевидно, мысленно возвращается в сегодняшнее утро и все еще не может полностью осознать того, что сделал. Как не может договорить эту фразу. Ему и не нужно – даже после всего, что случилось, они понимают друг друга без слов. - Это не мои воины, - объясняет Дени, - это отряд наместника. Наемники. Если кто-то и остался в живых, кто-то, кого не было здесь сегодня - мне они служить не станут. Они были преданы Даарио, вернее его золоту. И той наживе, что перепадала им от любого дела, улаженного в его пользу, пусть и не самым честным путем. Кто-то из них, конечно, назывался моей личной охраной, но, по правде, у них скорее была роль тюремщиков. Уж точно не моих воинов, Джон. Это время давно прошло. Небо над городом снова заполняет гневный драконий рёв. «Тише вы там», - укоряюще думает Джон, понимая, что драконы не слышат его мысли – зато прекрасно улавливают эмоции. Чувствуют его собственную вспышку ярости, вызванную словами Дени о том, как с ней обращались. Пустое, напоминает он себе. Эти люди уже стали пеплом. Заплатили за всё. А потом вдруг забывает обо всем. Потому что по её лицу идет рябь – как от острой боли, и Дени ощутимо напрягается в его руках. Он хочет спросить, что происходит, но странное чутьё подсказывает правду быстрее любых слов. Серые глаза Дени широко раскрыты и в них так непривычно плещется страх. Его сердце пропускает удар. Джон опускает взгляд вниз и видит кровь на её подоле. Кровь мешается с пеплом, все еще устилающим пол. Пальцы Дени находят его собственные и лихорадочно сжимают, разделяя их дрожь на двоих. - Тшшш, - говорит он успокаивающе, хотя никакого спокойствия не ощущает, и подхватывает её, беспомощную, испуганную, от боли потерявшую возможность стоять самостоятельно. – Я держу тебя. Позади них раздается шелест гардин, и на балконе показывается женщина в красной мантии. Несколько мгновений она изучающе-оценивающе смотрит на Джона, после чего склоняет голову в почтительном кивке. - Ваше Величество, - говорит она, отодвигая струящийся шёлк в сторону и делая приглашающий жест рукой, чтобы Джон провёл Дени внутрь. – У нас мало времени. Грядёт Принц, что был обещан. Еле живой от волнения, он наполовину ведёт, наполовину несёт Дейнерис в помещение. Краем ошалевшего сознания, впрочем, успевает отметить, что здесь всё поменялось, хотя они вышли на балкон совсем недавно. Покои оказываются уставлены свечами и окурены странными травами, а свободное от мебели пространство посередине - устлано чем-то алыми. Рядом стоит деревянный таз с водой, корзина с непонятными свертками ткани и поднос с медицинскими склянками и инструментами неизвестного Джону назначения. Но он ничего не спрашивает: вопросы застывают, ледяным ужасом запертые в груди. Кажется, он даже не помнит, как дышать, не то, что разговаривать. Снаружи доносятся возбужденный рык Дрогона и Рейегаль, а Джону становится так страшно, что самому хочется кричать. Но когда он опускает Дени на подушки, взмокшая маленькая ладонь сжимает его руку чуть сильнее, выдергивая из омута паники, заставляя вспомнить для кого он здесь. - Не отпускай меня, - шепчет Дени побелевшими губами. - Никогда, - обещает Джон. Через много часов небо над Миэрином наполняют скрипучие крики новорождённых драконов. Им вторит детский плач. Далеко на западе тысячелетний старик в теле искалеченного мальчика отворачивается от окна и раздраженно велит задернуть шторы королевских покоев. Где-то над миром в морозной вышине прочерчивает свой путь комета с алым хвостом.

“Ships are launching from my chest Some have names but most do not If you find one, please let me know what piece I've lost Heal the scars from off my back I don't need them anymore You can throw them out or keep them in your mason jars I've come home All my nightmares escaped my head Bar the door, please don't let them in You were never supposed to leave Now my head's splitting at the seams And I don't know if I can Here, beneath my lungs, I feel your thumbs press into my skin again”

Radical Face - welcome home, son