Наследие пепла

Дени находит Джона уснувшим на софе, и, при виде его безмятежного, совершенно юношеского лица, ей хочется рассмеяться в голос. Или погладить его по волосам, упасть рядом и тоже уснуть в окружении родного, долгожданного тепла. Она, конечно, не делает ни того, ни другого. Только крепче сжимает его же кинжал, оставленный ею в покоях Даарио в день воскрешения и теперь случайным образом обнаружившийся среди вещей покойного Наместника. Не оставляя себе времени на сомнения, осторожно обходит софу. Джон спит слишком крепко, поэтому она, уже не таясь, приставляет кинжал к его беззащитному горлу. Это третий раз в жизни, когда Дейнерис пытается применить оружие по назначению. Её сердце оглушающе грохочет в ушах, а руки предательски дрожат. Второй раз – против живого человека, если не считать её жалкие попытки помочь Джораху в ночь бесконечной битвы под Винтерфеллом. Первым был её сумасшедший брат Визерис. Что ж, Таргариены продолжают с завидным упорством убивать друг друга – и других. Дени отгоняет навязчивые мысли и задерживает дыхание, прежде чем надавить на лезвие – недостаточно сильно, чтобы перерезать Джону артерию, но вполне ощутимо, чтобы причинить боль и заставить проснуться. - Ты правда думал, что я подпущу тебя к своему ребёнку, Джон Сноу? После того, как убил нас обоих? – она старается звучать грозно и уверенно, но, если честно, сама не понимает, кого из них пытается убедить. Видимо, сказывается боевой опыт, потому что Джон успевает проснуться и сориентироваться с невероятной скоростью. Как только темные ресницы взлетают вверх, его взгляд становится абсолютно осмысленным без малейшего недоумения касательно того, где он и с кем. Он уверенно поднимает руку, накрывая ею подрагивающую ладонь Дейнерис. - Нашему, - мягко поправляет он, заставляя Дени задохнуться от ярости. – Нашему ребёнку. - Ты убил нас! И теперь вдруг решил стать моей семьей? - гневно восклицает она, усиливая нажим. Кожа под лезвием лопается и по шее Джона скатывается первая капля крови. – Ты либо лжец и предатель, либо сумасшедший. В любом случае, мы в опасности рядом с тобой. Мужчина побежденно выдыхает и на секунду прикрывает глаза. Его пальцы сжимаются вокруг её, и он еле заметно кивает, направляя её руку. - Тогда давай. Только будь уверена в том, что делаешь, Дени. Я не был уверен там, в Красной крепости, и у уже никогда не прощу себя. Так что режь мне горло, отдай на растерзание Дрогону или скажи шагнуть с этого балкона. Всё, что ты хочешь. Так будет справедливо. Остатки уверенности слетают с Дени под тяжестью его исповеди. - Справедливо? – вкрадчиво спрашивает она, стараясь игнорировать такое необходимое тепло, исходящее волнами от его ладони. – Ты только что сжег почти сотню человек, Джон. И теперь говоришь мне о справедливости? Взгляд северянина вспыхивает осознанием содеянного, темнеет от ужаса и сожаления. Брошенные ею слова остаются непрошенной горечью на губах. Боги, она ведь должна ненавидеть его. Но у неё нет сил даже на злость. Потому что сейчас тот кинжал в сердце кажется Дени почти милосердием – ко всем, кто мог бы пасть жертвой охватившего её безумия. Ко всем, даже к ней самой. Ведь, очнувшись, даже спустя столько времени Дени не представляет, как жить дальше. Проблема в том, что теперь она обязана жить. Обязана не своим амбициям и прошлым обидам, на поверку оказавшимися не более чем кругами на воде. Обязана их сыну. Дени вдыхает непрошенный запах его волос, гари и пота, и побежденно признаёт, что совсем не хочет смерти Джона Сноу. Что вообще больше не хочет ничьей смерти – но его в особенности. Потому что всё еще любит его. И эта глупая, неуместная любовь ставит её перед еще одной невозможной задачей. Дени подносит кинжал к лицу мужчины и тихо спрашивает: - Помнишь его? Сдавленный вздох служит ответом правдоподобнее любых слов. Она тоже всё слишком хорошо помнит. Начиная их первой встречей и заканчивая последними, подёрнутыми мутно-пепельной пеленой мгновениями в разрушенной башне. Джон Сноу стал её погибелью. Их связь была опасна с самого начала, еще до того, как всплыл секрет его происхождения. Они оба это знали, но не уже могли остановиться. Вернее, она думала, что не могли. Но Джон вдруг смог. Дени не винит его за кинжал в сердце. Но винит за то, что Джон оставил её – ровно в тот момент, когда она сошла за ним в ад. За то, что снова ворвался в её жизнь и в очередной раз обернул прахом всё, смириться с чем ей стоило таких трудов. Прахом и смертью. Дени побежденно бросает кинжал на пол и спешит отойти от мужчины подальше. Он всё еще непозволительно дорог ей, в то время как сам ещё в Вестеросе перестал воспринимать как женщину: их родство определённо поставило для Джона крест на какой бы то ни было близости между ними. Это Дени тоже предпочла бы забыть. Что, впрочем, только усиливает её недоумение. - Зачем? – спрашивает она наконец, после затянувшегося тяжелого молчания, подразумевая всё сразу: его невозможное появление, пламя, драконов. Сорванную свадьбу, в конце-то концов. - Я думал, они убили тебя, - тихо объясняет он, нервно пропуская непослушные волосы между пальцами. Такое привычное родное движение. От него у Дени сводит в груди, и она отворачивается к окну. - Я только узнал о тебе – от Давоса – о тебе и о плане Брана. И решил, что не успел. Не мог успеть, потому что со дня отправки ворона в Миэрин прошло слишком много времени. А после нашего с ним разговора, - он замолкает на мгновение, с явным трудом выталкивая из себя горькие полные сожаления слова, - я не помню ничего конкретного. Только ярость, нашу общую ярость: мою, Дрогона и Рейегаль. И единственное желание, которое имело значение. Говоря, Джон резко поднимается и начинает беспокойно ходить по комнате. Его последняя фраза звучит надтреснутым эхом её собственных ужасающих воспоминаний о содеянном в Королевской Гавани: - Чтобы все они горели заживо. Дени приходится вцепиться в мраморный подоконник, чтобы не упасть. - Они? – также тихо уточняет она, не отрывая невидящего взгляда от океана. - Те, кто, как я думал, причинил вам вред, - признаёт Джон полным раскаяния голосом, очевидно понимая, как странно звучит эта фраза из его уст. На сей раз у Дени не получается сдержать смех. Тот выходит гортанный, приглушенно мрачный – почти рыдание. - К счастью, в отличие от тебя, правитель этого города не пытался меня убить. Он предложил мне руку и сердце, - гнев внезапно вспыхивает с новой силой, она грозно оборачивается и протягивает вперед руки, расписанные темной краской. - Знаешь, что это за узоры, Джон Сноу? В Эсосе их делают невестам в день венчания. Ей хочется, чтобы эти слова разбудили в нем ревность: как же глупо и по-детски. К сожалению, она слишком хорошо знает, что это будет лишь вина. Вина - все, что у неё осталось, чтобы наказать его за былое. И она наказывает. - Теперь у меня нет мужа, у моего ребёнка нет защиты, а у Миэрина - армии и правителя, - холодно говорит Дени, больше не намеренная ничего для него упрощать. - Выпустить дракона из клетки просто, мне ли не знать. Вопрос в том, что ты собираешься делать с этим дальше, Джон Сноу. - Или, вернее, Эйегон, - поправляет она себя, выходя, а точнее сбегая обратно на залитый солнцем и усыпанный пеплом балкон. Страдание, исказившее его лицо от последних слов, гонит её прочь. Несмотря ни на что, Дени всё ещё больно видеть его страдание. Она клянет себя за слабость, окидывая мрачным взглядом устроенное им пепелище снаружи. Дрогон гордо летает над гомонящим городом, словно властный лорд, осматривающий свои владения. Рейегаль сидит там же, где они их оставили - умиротворенно свернувшись над яйцами под ласковым солнцем. Иногда дракон приподнимает крыло и выдыхает в образовавшуюся нишу огонь. Увидев Дени, Рейегаль издаёт радостный рык, и начинает ласкаться о её руки, стоит той приблизиться. - Как же ты выжил, милый? - спрашивает она сына, всматриваясь в горящие янтарем глаза. Дракон не объяснит ей этого, зато может объяснить Джон. Если у них получится найти общий язык, что, учитывая обстоятельства, маловероятно. Отстранившись, Дени продолжает свой путь сквозь золу и обугленные кости, пока не находит то, что искала: расплавленный, но всё еще ветиеватый доспех и нож с броской рукоятью. - С возвращением в пустоту, Даарио Нахарис, - мрачно поздравляет она, тщетно пытаясь отыскать в себе сожаление. Всё выжжено: в том числе и её усталое сердце. Какое-то время она просто стоит там, рассматривая оружие в своих руках и методично стирая с него копоть подолом плаща. Это происходит до тех пор, пока низкий голос северянина, раздающийся за спиной, не отрывает её от этого бесполезного занятия: - Ты любила его? Дени только отрицательно качает головой и глубоко вздыхает, прежде чем повернуться – будто перед прыжком в ледяную воду или после долгих рыданий. Ей вспоминаются свои некогда полные безразличия слова в день казни Визериса. О том, что он не был Драконом. Сейчас Дени хочется ответить Джону то же самое. Она молчит, и только нервно кусает губу, всё еще не зная и страшась того, что будет дальше. Что он снова уйдёт. Боги, она и правда не думала, что встретит его снова. Что, встретив, больше не захочет оставаться одна: вот так просто, отчаянно, необходимо. Дени смотрит на свою оставленную в прошлой жизни любовь, и не может насмотреться. Морской ветер подбрасывает его отросшие волосы, а южная одежда, найденная им в комнате, кажется на Джоне глупой шуткой, делая его почти несуразным без привычного строгого доспеха и темного плаща. Сложись всё иначе, они бы давно потешались над этим взахлёб: Дени ни с кем в жизни столько не смеялась, сколько с Джоном за несколько недель, проведённых вместе. Ты – мой дом, хочет сказать она. Останься. И молчит.