post scriptum

Донхеку с детства говорили — театром нужно дышать. Задыхаться. И каждый раз выживать. Он смотрит на все это сейчас, с высоты своих жалких семнадцати, и в мыслях птицой бьется только «Бредятина. Этим нужно всего лишь жить». У Донхека не получается. Сколько бы ни старался, театром он только умирает. Плохая привычка, ничего более. В театральном кружке всегда собираются самые странные и потерянные, об этом кричат страницы книг, об этом рассказывают ленты кинофильмов. Это пристанище бездельников и лентяев, которые пришли только потому, что им прийти сказали, но. Но. Еще это Минхен, Донхек и их кардинально разные взгляды на актерское мастерство. Мечты об отчислении и поступлении куда-нибудь туда, далеко, в парижскую Сорбонну, чтобы со сцены большого театра кричать, насколько они Париж, с его протухшей наигранностью, ненавидят. Но мечты, они на то и мечты, чтобы навсегда ими оставаться. В следующем году Минхену вручат в руки автомат и новую, но по ощущениям, видевшую кровь миллионов, форму. И это — не их театральные костюмы, это похорон его молодости и амбиций. Донхек, когда только видит Минхена, сразу понимает, что тот до безобразия колючий и словами разбрасывается как окурками дешевых сигарет. — Слишком довольный — бросает Минхен ему под ноги, после того, как закрывается занавес — Нам пришлось импровизировать, потому что ты слова забыл. Хватит улыбаться. Непрофессионально. Я тебе даже сейчас не верю. В его словах нет злости, только холодная критика, от которой хочется не стать лучше, а убиться об стену. Донхек и правда перестает улыбаться, но только на секунду. — Ну и не надо. Ты главное себе верь — выплевывает, чувствуя как желудок скручивает от обиды — придурок. Думаешь, настоящие актеры могут только страдать? — презрительно, с отвращением. как будто Минхен — самый плохой человек в мире — такие жизнь быстро заканчивают. Под потолком, или пулей в висок. И в записках своих пишут «Я даже недостаточным был недостаточно» У Минхена ни одна мышца на лице не дергается и смотрит он с безразличием, как будто не он этот диалог начал, как будто Донхек сам прицепился со своими разговорами о профессионализме. Минхен молчит, дает выговориться, вылить на него все. Ждет. — Ты никогда не станешь лучше, если будешь себя хвалить и жалеть — от слов Минхена смешно. Как будто они не в старом спортзале, переоборудованном под театр, а прямо в центре Лондона, готовятся выступать в великом «Глобусе». — Зато ты жить будешь. Знаешь о таком? — и понимает, что бьет по больному. Февральское утро перетекает в февральский день. Донхек смахивает упавшую на глаза челку. Ты вообще знаешь, что такое жизнь? Там, за пределами театра. Без масок, костюмов, и пропахших мандариновыми корками новогодних выступлений. Ты жил когда-нибудь? — крутится на языке у Донхека несказанной вечностью, но он только играет с кисточками пыльной занавеси. — Потому что по тебе не скажешь. Без всей этой идиотской напыщенности и «гениальности», без глупых порывов стать самым-самым во всей вселенной, без рыданий по ночам и разбитых костяшек, потому что ты недостаточно. Жил? Зима оставляет за собой право понижать градус все ниже и ниже, наблюдая как подростки в своем неотапливаемом помещении кутаются в миллион слоев одеял и репетируют баллады. Донхек мерзнет сильнее всех, отбивает зубами чечетку. В школе было легче — задумывается, отпивая горячий чай. В школе аудитория взрывалась аплодисментами даже если ты заплакал от волнения, пока стих рассказывал. Здесь, в университете, такое не прокатит. За слезы Донхек мог как минимум получить по лицу от разочарованного срывом выступления Минхена, как максимум — вылететь отсюда и забыть дорогу на сцену. Донхек объективно понимал, что в других театрах он никому не нужен, и что Минхен прав, он тоже, где-то глубоко в душе, признавал. Ему никогда не верили. У Минхена тоже зубы стучат, но он все равно стоит на сцене, рядом с остальными ребятами, и читает свой (уже всех, если честно, заебавший) монолог. Минхен действительно театром живет. Не умирает. Донхек признает, что Минхеном, в какой-то степени (в десятой, может, совсем малость — в сотой) восхищается. Его успеху на сцене, рвению быть лучше, но абсолютно равномерно он испытывает жалость, когда замечает его синяки под глазами. Таких нужно жалеть, потому что сами себя они жалеть не умеют, не приучили. — Ты собираешься уходить? — немного неловко окликает Минхена парень. — Нет. — Уже поздно. Ты репетировал весь день, иди поспи — Донхек застывает возле двери с ключом в руках. Ему бы наорать на него, сказать, что давно пора зал закрыть и что никакого права оставаться здесь по ночам у Минхена нет, но вместо этого он протирает глаза, вздыхает, и подходит к разлегшемуся на местах для зрителей парню. Минхен открывает окно, закатывает рукава рубашки и достает пачку со знакомым квадратиком «Курение убивает». — Тебя убьют не сигареты, а пневмония. На улице февраль. У Минхена крепкие руки, желание увидеть море и закурить, закрывая рукой сигарету от морского бриза. Лучше не море — говорит он Донхеку — намного лучше океан. Донхек отвечает не сразу, ему нужно время, чтобы закатить глаза. — Никому твой океан не нужен. Он большой и страшный. — Море тоже. — Тогда остаемся на суше? — На суше война — горько улыбается Минхен, закидывая ноги на стол рядом и красиво затягиваясь. Ему бы монолог Гамлета читать, ему бы душить Дездемону, ему бы плакать над бездыханным телом Джульетты, а он сидит здесь, с Донхеком (личной Джульеттой) и размышляет о низком (о высоком, к сожалению, не получается) — на войну никто идти не хочет. Даже сумасшедшие. Донхеку кажется, что над ним смеются, но только на секундочку. — Мы уже здесь — хмуро отвечает он, отводя взгляд. — Тогда придется сделать так, чтобы нас здесь не было. — Или, чтобы здесь не было войны. — Донхек подбирает ключи, которые оставил на одном из кресел и зовет Минхена выйти. Оставаться в зале на ночь у них и правда, нет никакого права.

***

Джисон, сын местной медсестры и самый нежный парень во всем городе, приходит в жизнь Джемина с первыми заморозками этого года. Он рассказывает, что дома у него постоянно пахнет лекарством, травяной мазью и смертью тоже, но совсем немного — невесомо. Запах матери давно въелся в мебель, одежду и в руки Джисона. Джемин целует его запястья и чувствует привкус обеззараживающего средства, на губах — спирт, но не медицинский, а из ближайшего ларька, где продают кому попало. Для продавщиц Джисон, естественно, кто попало, но для Джемина — никогда. Для Джемина Джисон даже в параллельных вселенных самое дорогое сокровище, самый целовательный мальчик. Он путает Джисону волосы, совсем случайно, оставляет винные засосы на шее, тоже, не поверите — не намерено, в порыве влечения. — Ты тоже хочешь быть медбратом, да? Как твоя мать? — Нет. Это страшно — обрывает Джисон, сильнее хватая Джемина за руку — смотреть, как перед тобой умирают страшнее, чем умирать самому. Джемин прижимает его близко-близко, заключает руки в замок где-то у Джисона на животе, целует в ухо и понимает, честное слово, понимает о чем он говорит. — Она ведь тоже на фронт уйдет? — спрашивает Джемин, после трех поцелуев и, кажется, вечности молчания. — Уйдет — у Джисона удивительная способность смотреть правде в глаза и не врать, хотя бы самому себе — одна из первых. Черно-белый телевизор заполняет комнату шумом, через который можно разобрать невнятные слова, как будто с тобой говорит кто-то по другую сторону экрана. Телевизор можно любить только по субботам, когда там какие-никакие фильмы, а так его ненавидят. Что не думай, а коробку по которой в любой момент могу объявить о начале бомбежки ненавидишь всей душой. Когда Джемин предложил Джисону встречаться было около десяти утра, на улице — морозно, холодно, а им все равно, у них любовь — взаимная, цветущая. Такая, которую запоминаешь раз и на всю жизнь. — Ты будешь моим парнем? Тебя не отпугивает запах смерти? Джисон смотрит на него немного ошарашенно, в каждом слове Джемина — любовь, в прикосновениях — нежность и самое-самое главное — никакого запаха лекарств. От Джемина пахнет подснежниками, первыми порывами весны. — Никакого права на капитуляцию? — Никакого. Джисон им все равно никогда бы не воспользовался.