post scriptum

С Джисоном Минхен знакомится по-идиотски, когда попадает в медпункт со сломанным носом и застает не медсестру, а её блондинистого сына. — Она ушла? — прикрывая нос рукой выстанывает Минхен, уже готовясь искать эту женщину по всему университету. — Её сегодня нет, я на замене — никого не волнует, что Джисон крови боится и ненавидит оказывать первую помощь. Он может банально выдать таблетки и остановить кровотечение — для студенческой больнички вполне сойдет. Мама всегда говорила, что Джисон станет отличным медиком, если захочет, Джемин — что он замечательно целуется. Джемину всегда верилось сильнее. Джисон осматривает нос Минхена. Старается не обращать внимание на дрожащие руки, но когда понимает — сейчас придется вправлять носовую перегородку, не может унять трясучку во всем теле. Джисон клятву Гиппократа никогда не давал, он никому ничего не должен. Нервно сглатывает. — Сейчас будет больно. Очень больно. — Спасибо — кричит, сдерживая порыв сломать нос самому Джисону за такой подарочек. На дежурное «Кто тебя так?» Минхен кривится. Он никому не рассказывает, что это тот идиот, который приставал к Донхеку после выступления. В Донхека нельзя не влюбиться. Минхен осознает не сразу, через силу. После того, как февраль передает эстафету все ещё колючему марту. Университет закрывают на неделю. Начинается весенний призыв. — Вы должны обязательно поехать к близким — говорит ректор. Пока ещё можете их увидеть. Общежитие пустует, оно вообще закрываться должно, но в университете сироты, для которых это — единственный дом. Донхек собирается уезжать в родной Пусан. Скучает по матери и по отцу, который при слове «театр» всегда противно морщился и сплевывал. Скучает по морю. Минхен помогает спустить сумку по лестнице, потому что Донхек, хиленький и худой, — чуть не переломал себе все кости. Ли мнет край поношенной футболки, а в голове пыльными воспоминаниями февральское «Я тебе даже сейчас не верю». — А ты? — мимоходом интересуется, наблюдая, как Минхен садится на корточки и пытается починить сломанную молнию. — Не к кому — кратко отвечает парень — у меня только театр, общежитие, и скучные лекции по финансам. Донхеку жаль. Он никогда не говорит насколько ему жаль, но это и к лучшему, за такое можно получить по лицу. Донхек получать по лицу не хочет. — Можешь поехать со мной. В Пусане море — предлагает совершенно искренне. От мысли, что Минхен потратит эту неделю в одиночестве, рядом с пачкой сигарет и рассуждениями о неясном завтра, крутит живот. Минхен, со своими черными волосами, болотно-зеленой рубашкой, в которую Донхек иногда хочет вцепиться, выглядит как самый настоящий солдат. Знал бы он, как Донхек это ненавидит. Он молчит немного и соглашается только потому, что действительно мечтает увидеть море. Времени мало, в следующем году — если следующий год для них наступит — он это сделать уже не сможет. — Ты только не смотри на меня так влюбленно — говорит Минхен, когда они садятся в поезд — неужели не слышал? Любовные письма на фронт не доходят. — Тогда я лично тебе их в руки всуну. За грязным окном женщина в длинном платье и черном пальто курит тонкие сигареты, пачкая фильтр красной помадой. Рядом с ней мальчишка лет десяти, ищет взглядом кого-то очень для него важного. От этой красно-черной гаммы всех вокруг тошнит. Донхек вздыхает. Отвлекается от наполненного провожающими вокзала, чтобы раз и навсегда самому себе признаться, что в Минхена он, красно-черными нитками на сердце вышито, — влюблен. Был бы он на месте того мальчишки — взглядом, бесспорно, искал бы только Минхена. — Ты главное кулаками больше не махай — он кивает на уже заживающий нос. «Особенно из-за меня»

***

Джемин был из тех, кто умел прощать. После пощечины сестры, которая опекает не щеку — сердце, Джемин мантрой повторяет про себя, что прощает её. Просто некоторые не понимают. — Ещё хоть раз я увижу тебя с ним — она в истерике закрывает рот рукой, не позволяя громкому всхлипу вырваться наружу. Джемин понимает почему сестра так напугана. Не принято, чтобы мальчик целовал мальчишку, а с таким рвением и с такой невозможной любовью как у него с Джисоном, — тем более. Джемин не прячет лицо в ладони, ему стыдиться нечего. От сестры пахнет тушью для ресниц, тушью для рисунков. Художница оставляет на щеке Джемина черную полоску; её руки в черных пятнах, Джемин думает: слава богу не в крови. Деятели искусства не могут идти против любви, но вот он, Джемин, — любовь, сестра — искусство, и её рука, занесенная над его лицом минуту назад. Ненависть порождает войну, война, в свою очередь, — сеет ненависть, потому что ничего другого в ней нет и быть не может. Он обещает Джисона никогда туда не пускать. Джемин из тех, кто обещания сдерживает. Ну, посмотри на меня. Джисон паникует, когда приходится оказывать людям первую помощь. Дрожит, когда видит кровь. Джисону на фронт нельзя, его мать — женщина боевая, но Джисон — нежный. Мама говорила, что он не должен становиться врачом. Не обязательно. Джемин ему это «не должен» шепчет на ушко по ночам, вбивает в кожу поцелуями, выводит на внешней стороне тонкой руки. — Кто, если не я? — Ну, хочешь, я? — Не хочу. Что за глупости. Даже не смей. Разговоры про войну для них «если» и «когда». Джемин ценит — у них светлое сегодня, неопределенное завтра. Это лучше чем кромешная темнота. Он заглядывает Джисону в глаза, рассказывает про сестру, пощечину. Возмущения льются через край. — Она старше, а понять никак не может. Что мне делать, если я тебя люблю? Не целовать? Так я не согласен — дуется, обхватывает колени руками. Их с Джисоном шестнадцать щека Джемина запомнит приятными поцелуями и обжигающей пощечиной. Джисон, как будто читая его мысли, оставляет на ней россыпь поцелуев-звездочек.

***

Семья Донхека удивилась, но Минхена приняла со всей любовью и заботой. Отец все ещё противно кривится от слова «театр», поэтому Донхек умалчивает, что Минхен тоже играет. — Думаете, это не мужское дело? — вежливо начинает Минхен за чаем. Донхек улыбается краем рта. — Он мог заняться чем-нибудь полезным. Театр это не для таких, как мы. Тебе бы больше подошла сцена, ты вон какой — рослый, красивый, а Донхек там лишний. — Не лишний. Он там как раз — неуверенно говорит Минхен, пытаясь спрятать взгляд от Донхека — только слова иногда забывает, но это так, пустяки. Исправимо. Донхек чувствует, как сердце пропускает удар. Они гуляют по вечернему Пусану. Минхен курит. Все боятся умирать, кто-то в меньшей степени, кто-то в большей. Донхек, например, носит розарий в кармане и перебирает бусинки, когда совсем страшно. Минхен не понимает, поэтому когда поднимает его с асфальта, не удерживается от вопроса. — Верующий? — Минхен смотрит на алые кружочки в руках, на распятие. Встречается взглядом с Донхеком. — Знаешь, что это? Розарий. Здесь 60 бусинок, останавливаешься на каждой и читаешь молитву. Одна молитва — одна роза. Вся суть в том, что к концу ты даришь Богородице 60 роз. Он поэтому так и называется — розарий. — И как? Успокаивает? — без насмешки спрашивает Минхен. Он убежден — держать в руке розарий, лучше, чем держать автомат. — Успокаивает. Хочешь, подарю? — Я даже молиться не умею. От меня Богородица роз точно не дождется. Лучше, пусть будет у тебя. Минхен не умеет спокойно сидеть на месте. Он закидывает ногу на ногу, руку, по идее — на спинку скамейки, но в реальности — Донхеку за плечи. Прижимает его чуть ближе, но хочется совсем близко, к самому сердцу. — Мы должны увидеть море — выдыхает он табачным дымом Донхеку в волосы и Донхек, совершенно очевидно — тянется Минхена целовать. В Пусане море особенно холодное, Донхек помнит об этом с самого детства. Пока они идут к берегу, Донхек думает, что повесить розарий на готовый выстрелить в тебя автомата — тоже самое, что подарить солдату букет из 60 роз. Минхен о таком не рассуждает, ему не тревожно. Он смотрит куда-то далеко и не видит вражеских кораблей, не слышит звук самолетов. Они дышат соленым воздухом — ещё холодно, даже очень, но не замечать это оказывается легче, чем надеть скинутое ветром пальто. Минхену хорошо, он ерошит волосы и громко смеется. Донхек думает, что в театре Минхен все-таки, как и он сам, — умирал, а живет сейчас, за его пределами. Без рвущей душу драмы, смертей, без бесконечных монологов и историй любви дышится легче. Минхен только без театра разрешает себе быть не самым-самым и не ощущает из-за этого никакой боли под лопатками. Целуется он плохо, извиняется плохо, в любви признается — ещё хуже, но Донхек эту его несовершенность ценит сильнее всех идеальных выступлений. Хочется прямо сейчас взорваться аплодисментами. Небо над их головами пока что чистое.