Время, назад

Море волнуется раз. Я помнил этот день так невыносимо ярко, что хотелось закрыть глаза и сбежать. Дальше от шума волн, от солёного ветра, от отчаянного взгляда Роуз. День, когда она умерла. Здесь, прямо на этом пляже, так и не услышав самые главные слова в своей жизни. Кажется, она когда-то говорила, что прежде не видела моря. Наверное, неправильно было тогда заставлять её ехать именно сюда. Dårlig Ulv Stranden. Кто же знал? Первое впечатление о море оказалось для неё навсегда связано с горем разлуки и безысходностью долгого пути. Сжигая солнце ради того, чтобы просто сказать «Прощай», я тешил своё эго, не задумываясь о том, как больно будет ей. Мне хотелось попрощаться. А она преодолевала мили и мили, следуя за моим отчаянным зовом. «Роуз…» Я повторял это день за днём, посылая сигнал сквозь рифт, глядя на светлый волос, зажатый с помощью хитроумной конструкции в панели маршрутизатора. Я тогда не понимал, почему было так больно, пусто, гулко. ТАРДИС будто осиротела без звонкого смеха, озорного взгляда и светлых волос. Понял потом. Спустя сотни дней. А тогда было просто так больно, что я готов был сжечь солнце. Только ради того, чтобы сказать… Море волнуется два. Всё произошло слишком быстро. Так быстро, что в головокружительном потоке счастья от очередной победы никто не успел осознать, что произошло. Сначала ушла Сара Джейн. Потом Марта и Джек. Их догнал Микки. И в будке остались Донна, Джеки, Роуз, я и он. Донна подошла ко мне, сжала ладонь. Посмотрела внимательно, пронзительно. Она уже знала, чем всё закончится. Я тоже знал. А вот лихорадочная от счастья Роуз о чём-то тихо говорила с мамой — может, прощалась, не зная, что прощаться им не нужно. Я слегка улыбнулся Донне и сжал её ладонь. Всё порядке. Пожалуйста, думай, что всё в порядке, Донна. Тебе так мало осталось этого ослепительного сияния новой жизни. Серый песок не скрипел под ногами. Крики чаек были далеки и пронзительны. Шум прибоя не заглушал звук прибывающей ТАРДИС. Ледяной ветер холодил горящие щёки. Море волнуется три. Это было… сложно. Сложнее всего, что мне довелось пережить. За плечами девятьсот лет путешествий в синей будке, девять регенераций, сотни сражений. И всё, что у меня остаётся в итоге — одно сердце, одна хрупкая человеческая жизнь, красные кеды, синий костюм и чужой незнакомый мир. И Роуз. Вообще-то Роуз — всё, что у меня остаётся. Нарушившая все законы мироздания, прошедшая долгий путь по направлению ко мне, дважды совершившая невозможное. И всё ради того, чтобы получить подделку, испорченный товар, ненастоящую драгоценность, не отличающуюся от оригинала ничем, кроме знания о том, что я — не он. Слова девушки режут больнее, чем злой взгляд… его злой взгляд. Чем он считает себя лучше меня, бросая её, свою единственную любовь, здесь, на продуваемом всеми ветрами пляже, с жалким двойником, ненастоящим клоном, отбирая у неё все шансы на то, чтобы она поверила мне? Геноцид, ха! Словно он сам не знал, что далеков нельзя оставлять в живых. Словно не он собственными руками уничтожил свой народ… Он ненавидел меня всей душой, ненавидел со столь чистой первозданной яростью, что сам Мастер сейчас позавидовал бы мне, если бы стал свидетелем этой ненависти. Ненавидел, потому что я был им. Ненавидел, потому что у меня был шанс. Шанс быть с ней. — Я. Люблю.Тебя. Я знал, как хотелось сказать ему эту фразу, знал, что он лишь пересилив себя сказал дурацкое «Разве это нужно говорить?» И он делал это не ради меня — ради неё. И поэтому я ненавидел его тоже. Он лишил себя права на неё, когда сказал, какой будет последняя остановка. Он мог бы взять нас обоих с собой! Он мог бы… я мог бы… Внезапным чистым и ярким озарением пришло понимание — не мог и не бы. Я вдруг понял, что на его месте я поступил бы так же. Для неё, для Роуз, я бы отказался от всего, оставил бы ей упрощённого себя с инструкцией по эксплуатации, и запер бы за собой все двери на несуществующий, а потому самый крепкий замок невозможности новой встречи. Я взглянул в его — свои — глаза. Он смотрел злобно. Он не понял. Я перевёл взгляд на Донну. Она улыбнулась. Она — поняла. Донна… Она не заслужила такого, она должна была жить ещё много-много лет. Но она ещё не знала, ещё не поняла, что вот-вот случится. Поняли только я и он. И в его глазах было столько тяжести и боли, что я совсем потерял среди них ту ненависть, которая, я знал, всё ещё кипела по отношению ко мне. Ему предстояло оставить навсегда любимую женщину, на его руках неизбежно умрёт лучший друг. Он имел право меня ненавидеть. Имел полное право. Роуз притянула меня к себе так отчаянно, так жадно впилась своими губами в мои, так крепко сжала лацканы пиджака, что было ясно — она хватается за меня как за соломинку, она не знает, как ещё реагировать на долгожданные три слова, она просто хочет забыть о том, что я — лишь чудовищная ошибка. И у неё не получается. Услышав звук ТАРДИС, она вывернулась из моих рук так, словно не сама целовала меня только что, а я держал её насильно, прижимая к себе. Бросилась к моей — его — синей будке, но ТАРДИС уже исчезла. Вот и всё. Мне казалось, что я чувствую, как срастается ткань бытия, как захлопывается рифт между двумя измерениями, с какой неотвратимой жестокостью наваливается чужой неприветливый мир — шумом прибоя, пронизывающим ветром, липким холодом. Чувствую так же отчётливо, как вкус её губ, тающий на моих. Я подошёл к Роуз, взял её за руку. Рука девушки была холодной, Роуз подняла на меня глаза, полные слёз, но тут же моргнула и высвободила свою руку. Передо мной, как наяву, встала картинка из прошлого. Испуганная Роуз, отчаянно хватающаяся за колонну моей ТАРДИС, не понимающая, что происходит, куда исчез её Доктор, и я — в кожаной куртке на пару размеров больше, ещё не очухавшийся от предыдущего образа, пытающийся привыкнуть к новому телу и голосу. Барселона. Я так и не отвёз её туда. Джеки среди нашего развернувшегося отчаяния выглядела как-то неуместно. Наверное, надо было попросить её оставить нас вдвоём. Чтобы объяснить, показать, дать поверить… Но Роуз не смотрела на меня. Она кивнула сияющей Джеки, которая уже успела вызвать такси, и пошла прочь с пляжа, не оглядываясь ни на меня, ни на квадратный след самой невероятной машины времени, к которому уже подбиралась ненасытная волна прибоя. — Как же тут холодно! — Джеки поплотнее запахнулась в пальто. — И почему снова Норвегия, а, Доктор? Роуз вздрогнула, увела Джеки вперёд и что-то сказала ей. Я приблизительно догадывался, что именно. Она снова не верила мне, и здесь не отделаешься одним рассказом о том, как мы впервые встретились. Потому что я сам не верил себе. Но отступать так просто не собирался. — Здесь проходит самый большой рифт, который в прошлый раз, когда я прощался с Роуз, закрывался дольше всего. Это оставило след, ТАРДИС было проще пробиться именно сюда, потому что она в каком-то смысле бывала здесь раньше. Я нагнал Роуз и Джеки в два шага, и теперь распалялся о том, что произошло, глядя только на маму Роуз. Почему-то Джеки и в прошлый раз поверила мне быстрее, и сейчас смотрела доверчиво и даже почти радостно, не понимая, видимо, того, что её дочка совсем не рада жалкой копии Доктора. — Но теперь все следы стёрты, между мирами снова встала глухая стена. Ни кибермены, ни далеки не смогут пробить её снова. Вообще никто не сможет. Кстати, дайте-ка мне ваши телепорты, — я протянул руку, и телепорт Джеки оказался в ней быстрее, чем Роуз достала свой. Всю дорогу до такси я молчал, изучая устройство. Местный Торчвуд неплохо поработал над технологией, она была почти совершенна. Но наверняка никто из создателей не понимал, почему для подзарядки требуется именно полчаса. А схема была проста — за полчаса «телепорт» напитывался энергией открытых по всему пространству рифтов. ТАРДИС обычно для подзарядки в Кардиффе требовалось несколько часов, потому что рифт был один, небольшой, а ТАРДИС требовалось много энергии. Я повертел устройство ещё и нажал на него. Как я и ожидал, никакого эффекта. Теперь он будет работать исключительно вблизи действующего рифта, переносить на крошечные расстояния в пару километров максимум. Бесполезная штука. Я выбросил игрушку в мусорный бак у дороги, и Джеки незамедлительно отреагировала, как и стоило ожидать. — Эй, эта штука стоит кучу денег! Вытащи его сейчас же! — Он бесполезен… — я на секунду осёкся, потому что Роуз одновременно со мной сказала то же самое. И тут же, смутившись, замолчала, запихнула руки глубоко в карманы короткой куртки и, ссутулившись, пошла впереди. — Потому что рифт закрылся. Торчвуду придётся либо серьёзно поработать над тем, чтобы усовершенствовать устройство, либо избавиться от всех экземпляров. Я открыл переднюю дверь перед Роуз, которая первой приблизилась к машине, явно желая занять место рядом с водителем, но Джеки потеснила её, заявив, что на заднем сидении её укачивает. Раздражённо вздохнув, Роуз уступила и, опередив меня, сама открыла дверь, села назад. Я поймал себя на том, что не узнаю эту Роуз. Молчаливо соглашающуюся с матерью, избегающую моего взгляда, уткнувшуюся носом в окно, равнодушно следя за пасмурным шоссе. Я сел в машину последним, рядом с Роуз. Автомобили мне никогда не нравились, говорил ведь Бенцу, что не стоит торопиться, нужно трижды подумать над тем, насколько полезны двухтактные бензиновые двигатели. Но кто и когда из гениев меня слушал. Тогда как Джеки завела весёлый трёп с водителем, выдавая ему байку о том, что она с дочерью и зятем возвращается из отпуска домой к любящему мужу и ребёнку, Роуз старалась как можно дальше отодвинуться от меня и как можно ближе притиснуться к двери машины. Я подумал о том, что выбрать для отпуска хмурую Норвегию и этот отвратительный серый пляж с его тоскливыми чайками и ледяным прибоем мог только последний идиот. Но таксист почему-то кивал, улыбался и тоже делился с миссис Тайлер историями. Погода портилась. Там, в далёкой параллельной Англии, погода портилась тоже. Донна наверняка окажется дома уже когда начнётся ливень — атмосферные возмущения после путешествия через Солнечную систему будут продолжаться какое-то время. Я поднял глаза на небо. Здесь погода портилась только потому, что Норвегия не отличалась благоприятным климатом поздней осенью. Ничего необычного. Дождь забарабанил по крыше и стёклам машины, заглушая непрекращающийся щебет Джеки впереди. Я чувствовал, что ехать нам придётся долго — врождённое чувство времени и пространства никуда не исчезло. Хорошо. К одному сердцу я уже начал привыкать, хоть и билось оно чрезвычайно медленно, а вот если бы метакризис отобрал у меня саму суть природы Повелителей Времени, я бы вряд ли смог выжить. Исчезли «дополнительные гаджеты» — эмпатические и телепатические волны я больше не улавливал, меня слегка бросало в жар от непривычной температуры тела, но это скоро пройдёт; дышал я теперь намного чаще, что было крайне неудобно. Пока я искренне не понимал, как люди живут с таким неудобным телом, но постепенно привыкал к этой хилой оболочке. Человек с разумом Повелителя Времени — я чувствовал, что не повредились ни память, ни объём знаний, ни скорость мышления, а в качестве бонуса никуда не исчезли ощущения времени и пространства. Сколь же велик был восторг Донны, когда она ощутила всё это на себе, и сколь недолог был её момент — момент Доктора-Донны. Сердце защемило, когда я подумал о ней. Она ведь не вспомнит ничего — уды, ТАРДИС, Вашта Нерада теперь станут для неё пустыми глупыми словами, чушью. Невероятно высокая цена за миг ослепительного триумфа. — Эй, — не выдержав этой подчёркнутой холодности и тишины, повисшей на заднем сидении, я осторожно коснулся холодных пальцев девушки, — посмотри на меня. Я подождал, пока Роуз решится взглянуть на меня, и улыбнулся. Она сильно изменилась — повзрослела, стала серьёзнее. Только вот светлые глаза смотрели недоверчиво, и вся она была колючая, отстранённая. Но всё равно родная. — Роуз, это я, клянусь. Это почти как регенерация в прошлый раз, помнишь? Просто теперь у меня одно сердце и тёплые руки. И одна жизнь, как у нормального человека. У меня наконец-то будет это приключение — простая жизнь. Ну, — я достал из кармана отросток ТАРДИС*, показал Роуз, — почти простая. Как думаешь, она тоже будет синей полицейской будкой или вырастет исправной? Я отчаянно вглядывался в медовые глаза, пытаясь отыскать за этой невидимой стеной, которую она возвела для меня, ненастоящего, искорки доверия, которые сверкали даже тогда, в прошлый раз, когда я регенерировал. Она прекрасно видела, что я — всего лишь копия. Да, у меня та же улыбка, те же глаза, тот же голос, но я был лишь фальшивкой для неё, подделкой. Утешительным призом, приобретённым на барахолке. Роуз смотрела на меня внимательно, будто пыталась понять, шучу я или идиот. А я смотрел на неё, упрямо и решительно, исполненный надежды доказать, что я — это я, а не копия себя же. Я был не в состоянии провести границу между тем собой, который привёз нас сюда, и тем, который здесь остался. — Что будет с Донной? — невпопад спросила Роуз. Я понял, что не могу сказать ей правду. Роуз пробилась в созданную Донной реальность, помогла ей найти выход из этой реальности, фактически отправив на смерть. Она и без моей правды чувствовала сильное беспокойство за малознакомую Донну Ноубл. — Донна будет жить день за днём своей жизнью. С ней всё будет в порядке. Я посмотрел в окно автомобиля. С ней ничего не будет в порядке. Моя великолепная Донна Ноубл вновь станет крикливой секретаршей из Чизвика и никогда больше не сможет вспомнить песню, которую ей пел целый народ, прославляя Самую Важную Женщину во Вселенной. Из всех моих спутников, жизни которых я поломал, на долю Донны выпало самое большое и самое несправедливое испытание. Она не заслужила забвения. — Нужно будет сделать тебе документы, чтобы ты смог здесь жить, — вновь подала голос Роуз, немного помолчав. Я молча вытащил из внутреннего кармана пиджака психобумагу и продемонстрировал Роуз. Не мог же я уйти из собственной ТАРДИС навсегда, не прихватив чего-нибудь на память. Это была запасная психобумага, про которую я даже не вспоминал обычно. Я успел её присвоить, пока другой я провожал Джека, Марту и Микки, и говорить что-либо об этом ему не собирался. Я знал, что однажды он поймёт меня, во всём поймёт, но не сегодня. Сегодня ему нужно было пережить слишком многое. — И да, как тебя зовут? Доктор забыл сказать об этом, но он часто забывает о чём-то. Мне показалось, что о мою голову ударился огромный колокол, который настолько громко стал звонить, что оглушил меня. Остаток фразы я практически не услышал. Звон не стихал, и я не слышал ничего, кроме него. Я даже успел подумать о том, что, если это какая-то человеческая особенность, то стоит немедленно выяснить, как от неё избавиться, прежде чем понял истинную причину своего оглушения. За что ты так со мной, Роуз? Роуз не смотрела на меня. Милая, несчастная Роуз. Роуз, которая не хотела принимать меня, которая противилась этому всеми силами. Роуз, которой намного больше нравилось думать, что Доктор оставил её, чем понять, что я всегда буду идти с ней рука об руку. Теперь — всегда. Я понимал, почему она не верила, что я — это он. Если человека клонировать, оригинал никогда не поймёт, что клон ему идентичен, просто потому что будет знать — это копия. Но это я отчаянно желал, чтобы на месте Марты была Роуз, это я видел во сне её слёзы и клял себя за то, что не успел сказать самого важного, это я бежал к ней через улицу, разгромленную далеками, всего несколько часов назад, и это я оставил ей себя, понимая, что никогда не смогу быть с ней рядом. — Моё имя Доктор. Стальные нотки в голос всё же пробились, но это была настойчивость человека, который хочет, чтобы ему поверили. Я вспомнил, как сказал Донне, что я — Доктор, когда она предложила подождать его. Тогда это была злость, ярость от того, что она не считает меня достойным. Я меняюсь посекундно, можешь мной гордиться, настоящий Доктор… Я в самом деле чувствовал, как меняюсь, словно переживая последние пять лет жизни за несколько минут. Я помнил, каким я вернулся с Галлифрея, помнил, каким был к моменту своей девятой регенерации, помнил, каким был после расставания с Роуз. Я невероятно быстро понял, что имел в виду он, говоря, что Роуз нужна мне, надеясь, что она сделает меня лучше. И она уже это делает. Девушка снова посмотрела на меня и, повернувшись, чтобы встретить её взгляд, я успел уловить в нём какое-то непонятное выражение. Но потом Роуз снова отвела глаза и, устроив локоть на дверце машины, устало опустила голову на руку. Наверное, она очень устала. Она пробилась сквозь пространство, сражалась с далеками, в очередной раз спасла Землю, а в награду получила «Разве это нужно говорить?». Я не стал ничего больше говорить, а она не стала спрашивать. Под грохот ливня и взрывы хохота с передних сидений мы добрались до аэропорта.