В огне бездонной ямы ада

Когда Данте садится в грязь подле ног Вергилия, небо не рушится, молния не разит их за святотатство, громогласный крик с небес не приказывает им остановиться. Данте скалит зубы в довольной улыбке; его руки горят после раскаленной плоти у меча, его ноги горят после торопливого бега по бесконечным просторам Ада, его тело горит от переполняющей жилы темной силы — Вергилий смотрит на него с едва заметным интересом, будто впервые видит. Вергилий читает его по буквам и по слогам, залпом проглатывает слова, предложения и абзацы. Данте для него проще открытой книги, прозрачнее чистой воды и глубже любого омута — Вергилий ныряет за истиной с головой, и упрятанная на самое дно души тьма волнами наползает на него, примериваясь и насмехаясь. Данте целует его пальцы, крепко сжимающие рукоять меча, касаниями скользит по запястью и выше, выше, выше. Данте хочет его всего, хочет сжечь и уничтожить, хочет вычистить до слепящего взгляды блеска и упрятать на полку под стекло, хочет стиснуть в объятиях и оттолкнуть — и толкать, и толкать, и толкать до самого края бездны. Они не переглядываются и не говорят, не обсуждают прошедший бой и терзающие нутро чувства, не ждут возвращения домой, пусть им есть куда возвращаться. Они стоят посреди пустыни, будто в самом сердце зеленых просторов, и адский жар кажется им не страшнее полудня в Редгрейв-Сити. Вергилий склоняется ниже, свободной рукой касается макушки брата, и искры щекочут его кожу. Нет ни молний, ни громогласного крика, ни падающих небес — только он и Данте. Только тьма и одна мысль, разделенная на двоих.