Жемчужный мальчик

Жемчужный настолько поражен этими сухими, циничными и простыми словами сказанными словно наотмашь, что не отвечает даже и не огрызается. Да что на это вообще можно ответить?! Почему? Откуда знаешь? Как нам отсюда выбраться? Боги и дьяволы, да задерите тот случай, что свел к такому концу! До рассвета... Да до рассвета их всех перебьют — и это ещё будет самым удачным стечением обстоятельств! Ведь перед глазами Белоснежного все ещё стоят истерзанные служки в центре погромного коридора. Весь тот загнанный ужас и звериное начало некогда тех, кто обязан своей жизнью их защищать. Ты действительно стал столь наивным?.. — холодный внутренний голос, прозвучавший почти болезненно ясно среди хаоса, одергивает резко и беспощадно, будто ледяной водой проходясь по воспаленному сознанию. Джек, вздрогнув всем телом, наконец заставляет себя вынырнуть из той вязкой, удушающей паники, что уже почти успела затянуть его целиком. Ужасающие догадки, одна страшнее другой, вспыхивают в голове слишком быстро, цепляясь друг за друга, разрастаясь подобно трещинам по тонкому стеклу, однако Жемчужный с силой стискивает зубы, буквально сдирая с себя это состояние, потому что сейчас страх не спасет никого. В задохнувшейся, тяжелой паузе, пока разум Фроста мучительно пытается принять жестокую явь и найти выход там, где его нет, крики за забаррикадированной дверью становятся отчетливее, яростнее и ближе. Удары снаружи теперь звучат менее хаотично — размеренно и страшно осмысленно, словно среди нападающих нашелся кто-то достаточно сообразительный, чтобы использовать тяжелую скамью или обломок колонны вместо тарана. От каждого такого нового грохота дрожат стены купальни, и мелкая каменная крошка сыплется с потолочных арок в осушенные бассейны. Кто-то из запертых наложников срывается на новый приступ плача а кто-то на крики, некоторые же закрывая рот ладонями мотают в истерике головой, словно способны отменить ужас воплотившийся в явь. И в это мгновение, перекрикивая крики испуганных и грохот снаружи, раздается внезапное: — Заткнитесь все! Голос Йама, который по дикой случайности или проведению тоже же фатума оказался среди запертых наложников, столь спокойный и знакомый. Его тон не срывается в истерику и звучит слишком хлестко и жестко. Он двумя словами начисто ломает пространство остальных звуков — просто режет его, проходя сквозь истерику, сквозь всхлипы, сквозь рваное дыхание каждого перепуганного здесь. И неожиданно его слышат все, даже те, кто секунду назад бился в панике у дверей: они замирают, оборачиваясь в неверии. На кратчайшее мгновение, едва уловимое и почти невозможное среди творящегося хаоса, в купальне действительно становится тихо. Диамантовый медленно смещается вперед, выходя из общей давящей толпы ровно настолько, чтобы его могли видеть хотя бы ближайшие ряды перепуганных наложников, и, облокотившись плечом о тень массивной каменной колонны, окидывает помещение долгим цепким взглядом, будто у него, и у них всех, есть время, чтобы вот так лениво трепать судьбе промедлением нервы. Его извечно надменное, почти раздражающе холодное лицо, которое многие в Садах принимали за проявление высокомерия или жестокого характера, сейчас кажется едва ли не единственным устойчивым элементом среди рушащегося хаоса, потому что оно не искажено паникой или страхом, равно и не пытается прятаться за ложной надеждой; напротив, в каждой черте Йама проступает собранность опытного человека, который слишком хорошо знает, в какую ситуацию попал и ныне не позволяет себе роскоши растеряться и быть уязвимым. — Если будете орать, нас накроют быстрее, чем вы успеете захлебнуться в собственных соплях, — резко бросает он, даже не пытаясь смягчить слова или придать голосу успокаивающие интонации, однако эта жесткость неожиданно действует куда лучше любых попыток уговорить или приободрить. Грубо, с надсадной отрезвляющей ясностью, так что и Фрост вдруг замечает, как рядом кто-то судорожно втягивает воздух сквозь дрожащие губы, пытаясь унять истерику. Или как один из совсем молодых служек Алмазного Сада, до этого беспорядочно метавшийся между людьми с совершенно обезумевшим взглядом, наконец останавливается, прижимаясь спиной к колонне и начиная дышать хоть немного ровнее. Паника не исчезает — она всё ещё оскалившись зависает в воздухе, раскинувшись под потолком той тяжелой удушливой пеленой, смешиваясь с запахом влажного камня, крови и человеческого страха. Однако теперь этот ужас даже сквозь шум и грохот об двери, перестает быть настолько бесконтрольным. Шанс на покой, но будет ли в нем спасение? И бывший фаворит убедившись, что хотя бы часть присутствующих наконец способна вновь воспринимать происходящее осознанно, быстро отталкивается от колонны и делает несколько шагов в сторону дальней стены купальни, туда, где медные купели стоят значительно плотнее друг к другу, почти впритык к старому камню, потемневшему от сырости, копоти старых светильников и десятилетий влажного жара. — Напомни ка мне... это последняя зала в крыле или вторая до конца крыла? — Его голос обращен к единственному, с кем он может по опыту и возрасту своему так обращаться и просить, и никто кроме самого Лунному ему не отвечает, — даже сейчас присутствующие здесь из Алмазного это понимают. Другие же, равно и сам Жемчужный, растеряно переводят взгляды, не до конца понимая, что удумал Диамантовый. — Последняя... — мрачно, но достаточно четко отвечает Лунный. — Значит, считай повезло, — фыркает беззлобно Йам, подходя к стене вплотную. Под ногами его шага тихо поскрипывает вода, пролитая из перевернутых кувшинов, и разлитая по мозаичному полу, но это мало интересует наложника, он смотрит больше на стену, укрытую урывками факельного пламени. — Ты же в курсе, что это не основное помещение? — Бросает он через плечо тому же фавориту, подходя в плотную и проводя пальцами по шероховатой кладке, словно пытается вспомнить что-то давно забытое. — Его перестраивали… очень давно, ещё до того, как всех сюда начали свозить жадные послы, работорговцы и ублюдки из Генуя. Диамантовый произносит это почти буднично, словно речь идет не о грядущем ужасе, где через несколько минут их могут вырезать вместе с остальными, а о старой дворцовой легенде, случайно всплывшей в памяти, однако именно эта спокойная небрежность и заставляет Джека насторожиться сильнее прежнего. В голосе Йама слишком отчетливо проскальзывает знание, которое невозможно получить за несколько месяцев или даже лет жизни в Садах, и Жемчужный внезапно осознает с неприятной кристальной ясностью — бывший фаворит не зря столько держался в Алмазном, пусть когда-то и уступив Лунному. Йам живет благодаря своему опыту, равно как и ныне он движется по памяти - припоминая старую архитектуру Паллати-Эсор. Зная все его перестройки, скрытые проходы и, возможно, заставший те времена, когда нынешние роскошные купальни еще не были частью конкретно Алмазных Садов, а служили чему-то совершенно иному, куда менее красивому, но более мрачному. Эта мысль неожиданно холодит, вбивая ненужным уроком в болящую голову — насколько сам Фрост здесь мало находится, и насколько же он и понятие не имеет о них всех. Насколько они все на самом деле мало знают друг о друге, хотя и годами живу бок о бок... в одних и тех же залах, деля праздники, наказания, бессонные ночи и редкие минуты ласки, но при этом продолжая оставаться для остальных лишь красивыми хищными птицами с удобными масками вместо настоящих лиц. — И?.. — Луноликий едва заметно щурится, следя за каждым движением Йама с присущей ему острой сосредоточенной внимательностью, и сейчас в серебристом взгляде Эйль-Хас видится быстрая, цепкая оценка и расчет существа, привыкшего мгновенно взвешивать любую возможность выживания. Йам же не отвечает сразу. Вместо этого он спешно опускается на одно колено возле скользкой и темной стены, прямо там, где влажный камень почти скрыт тенями от крышек массивных купелей. Его ладонь осторожно ложится на стену, и на мгновение со стороны это выглядит почти странно — будто он не ищет скрытый механизм, а пытается на ощупь прочитать память самого камня, впитавшего в себя десятилетия чужих голосов, пара, крови и дворцовых тайн. Но все это длится не больше упущенного мгновения и еще одно раздавшегося снаружи грохота о дверь. — Здесь раньше был служебный ход, — быстро и тихо произносит парень, и в голосе его появляется та самая нота абсолютно четкого знания или даже скорее воспоминания. — Для проноса воды или целебных трав. И для прохода тех, кто не должен был попадаться на глаза. Сапфир… Ранее любил водить сюда различный сброд из элиты, до того, как указом Анэш шестьдесят лет назад не был сослан в ссылку, а всех его прихлебателей было решено казнить под уставом Империи. Однако купели оставили… Входы правда изменили. — Четвертая перестройка Паллати-Эсор, — отчего то кивает, понимая суть, Луноликий, складывая руки на груди. Вот только судя по вытянувшимся лицам и растерянным взглядам остальных — понимают о чем идет речь лишь сами фавориты Алмазного. — Дабы стереть память о неугодном. — А ты думал, из-за тебя Повелитель дозволил изменения в перестройке всей верхней архитектуры и Садов? — Удар в дверь в этот момент звучит особенно громко — древесина стонет, трескается, и кто-то сзади срывается на вскрик. Но Йам даже не оборачивается, однако ему есть что сказать: — Помогай, белоручка. Иначе участь скифского потомка и нас постигнет! Он бросает это коротко и жестко Луноликому. Пока до Фроста ещё одно откровение становится понятно — эти двое... непримиримых, ядовитых, сейчас общаются иначе — фривольней всему, чему мог быть свидетелем сам Жемчужный ранее. Будто два закадычных друга... или всё же врага? Вольность Йама и его дерзость фраз не идут ни в какое сравнение его выверености и немногословности в обычных условиях Алмазного Сада, но хуже того — поведение Луноликого, который вместо того, чтобы привычно оскорбиться, без единого язвительного комментария, подходит к Диамантовому, дабы помочь. Это, пожалуй, самое странное во всей этой сцене. Ни крики. Ни кровь. Ни страх. А то, что оба изящных вылизанных в мирное время хитрых стервеца ныне двигаются синхронно и быстро, ища пути к свободе. Луноликий опускается рядом, его тонкие, но не пойми с чего сильные пальцы впиваются в край каменной панели, пока Йам находит точку давления. Несколько мгновений — напряжённых и почти невыносимых для остальных — ничего не происходит. А затем глухой, протяжный скрежет и камень с хрустом поддаётся. Сперва едва заметно, а после резко и с шумом уступая под натиском, сдвигаясь внутрь, открывая перед всеми ошеломленными толпящимися наложниками тёмный узкий проход, откуда тянет сыростью, застоявшейся водой и чем-то давным-давно забытым. Они спасены? — мелькает у Джека, пока он становится свидетелем того, что и не мог представить ещё несколько минут назад. Однако той же параллелью в облегченных мыслях едва скользит неприятная нарастающая и не отпускающая хладность, а суровое — где же тогда выход из этого потайного лаза? — вовсе забывается. Вопреки всей ситуации, которая с одной стороны стала лучше, самому Белоснежному не становится ни легче, ни спокойнее. Лишь кончики пальцев неизменно в сложных ситуациях, и с каким-то обреченным ощущением подмерзают и немеют, едва пропуская дрож. — Быстро внутрь! — Резко бросает Луноликий, поднимаясь, и его голос звучит вновь властно и жестко, с тем тоном, которому каждый привык подчиняться. И более никто не спорит из несчастных. Мальчишки начинают двигаться — сначала самые смелые, они неловко сбиваясь, цепляясь друг за друга, ускользают в темноте, не забыв прихватить с собой пару факелов, но затем быстрее, давая возможность остальной веренице, и как никогда подталкиваемые страхом из-за усилившихся выбиваемых ударов с той стороны. В подходящее, но словно развернувшееся в тысячу минут мгновение перед глазами Фроста, Луноликий без лишних вывертов удачно хватает Йема за плечо и буквально втаскивает Диамантового в темноту проема, направляя за первой восьмеркой удаляющихся: — Ты нужен живым, дабы показывать им дорогу! Неожиданно прозвучавшее от самого фаворита находит растерявшегося Йема, и тот, с широко раскрытыми глазами, впервые не ожидавши такого, вновь вливается в действия: парень кивает смазано и двигается вперед, приглашая за собой толпящихся нервных наложников, которые спешат улизнуть следом да побыстрее. Снаружи в этот момент раздаётся особенно сильный удар — дверь трещит, щепками отлетая, пока одна из досок прогибается внутрь, и в образовавшуюся щель на мгновение врывается свет факелов и чьи-то искажённые, обезумевшие лица с гортанными окриками. И паника вновь поглощает. Захватывает вновь каждого целиком, или Жемчужному лишь кажется, пока он беспомощно, оцепеневши наблюдает, как хаос из разномастных тел около потайного лаза удваивается сбиваясь с куч из голосов, смазанных грязных цветом и слишком хаотичных движений. Почему ты не в этой толпе?.. Я... Джек бы и рад ответить, сглатывая сухой комок в горле будто бы набитым песком, да не может - его лишь потряхивает все сильнее, и не смотря на долгожданное — маячащее так близко спасение, он сам будто вмурованный в мрамор пола, не может сдвинуться с места, чтобы спастись, подобно тем юрким перепуганным птицам, что ускользают испугано в черноту лаза. — Быстрее! — Кто-то срывается на звонкий крик и тем самым вырывает Белоснежного из его диких мыслей, а поток тел устремляется в узкий проход все стремительнее, исчезая в темноте, подобно суетливому потоку воды, ускользающему в трещинах. Джек теряется, под ударами, и переводит затравленный взгляд с двери и вновь оборачивается на лаз — почти все успевают и в купальне остается считаные по числу наложники. Беловолосый парень встряхивает плечами, заставляя себя хоть этим прийти в движения, и подняв голову невольно ловит взгляд злого Луноликого: тот стоит прямо у проёма, пропуская оставшихся пятерых служек, но отчегото решает сам замыкать всю процессию, дожидаясь слишком храбро для такого как он, чтобы все успели скрыться. Дико... Снизу вверх по позвоночнику Фроста пробегают морозные иглы. Пока он неловко осознает, что последний из всех тех, кто пробиваются, стесывая кожу по старому узкому проходу, выбивая себя хотя бы еще несколько часов свободы. Он последний перед тем, как купальни опустеют. Но даже в это мгновение его не посещает крамольная мысль, что Лунный перед ним закроет дверь, отсекая путь к спасению. Не то читается по лицу Эйль-Хас — там только напряжённая, почти звериная сосредоточенность… и что-то ещё опасное, едва уловимое, однако впервые не подлянское. А иглы холода всё распространяются по его измотанному телу с каждым мгновением, с каждым ударом и диким окриком по ту сторону почти разломанной двери. Потому ли это что он боиться? Потому ли что ты несешь смерьть? Вспышка понимания и своего холода, заволакивающего тело, что и без того начаняет едва мелко потряхивать, наконец озаряет мутное от какофонии мыслей сознание Жемчужного. Жгучее осознание пронзает не хуже вострого клинка белой стали. Фрост усмехается как-то криво, и ему кажется самым странный из всевозможного то, что он сделает в следующий миг. Да и подозревал ли он что поступит вопреки всему глубинному эгоизму? Оттого его реакция замедленная, неохотная к перемещению у спасительной границе лаза и стены. Он и Лунный последние, кто остается в зале перед потайным ходом, пока с той стороны двери наконец умудряются и пробивают топорами, и щепки, отлетающие уже с их стороны, летят на грязным мрамор пола. — Уводи! — внезапный приказной тон Жемчужного, и выдохнув в последний раз здраво, он с силой намеренно пихает Луноликого в проем, и ту же тянет створу каменной стены обратно, возобновляя действия приводного рычага, который под весом смыкается вновь монолитной стеной, отрезая Луноликого и наложников по ту сторону спасения. Ты совсем ошалел, смертник! — Рявкает истерично внутренний голос, но потому, что на сером мраморе потайной двери уже остаются инеевые разводы от его прикосновений, Жемчужный решает, что в другой ситуации возможно ещё бы подумал и сунулся за остальными. Однако сейчас... Он степенно долго выдыхает и медленно отходит прочь от стены, выходя на середину опустевшей купели, под канонаду непрекращающегося грохота и разламываемых в щепки дверей. Эгоизм? Нет... Героизм? Да никогда на свете! Всего лишь холодный просчет. Да и... какой бы тварью не был Лунный, он дольше здесь, и его самодовольство смылось с извечно надменной рожи, а взгляд заслуживает хотя бы того, чтобы Фрост поверил — он не хочет этого кровопролития и далее сделает хотя бы что-то, чтобы спрятать остальных, выжить или хоть кого-то позвать на помощь. В миг опасности четкая структура действий, при которых Белоснежный понимает — выгоднее и проще будет ему сейчас одному. С обострившимися чувствами не играют, а его дар холодит до боли кончики пальцев, изнемогая силой, прорываясь через последние эмоции контроля. А сдерживать — смерти каждого подобно сию силу. И лучше так, нежели хоть кто-то из остальных наложников поймет, что с ним происходит — увидит чертов дар. Тем более, если это будет Луноликий или тот же хитрый Диамантовый. В будущем, если все же ночь закончится и они выживут, Жемчужному будет не с руки, дабы остальные поняли какой силой он обладает. Однако вот он совершил очередную глупость, или гением своим выиграл себе лучший последующий шаг к жизни — время покажет. Его трясет не то от всплеска страха, не то от предвкушения и против страха засевшего так глубоко что и не понять, Фрост ухмыляется, позволяя себе дышать так медленно, как только может, почти задерживая дыхание перед тем как последние преграды падут и вновь его попытаются убить пришлые. Верно. Они — пришлые. Твари, что пытаются помешать иль взбаламутить воду? Устранить неугодных? Не такой ценой ныне пользуется Тьма и Свет, дабы довести Игру до апогея и вывести в финал... Или всё же цена для Света вполне приемлема? — Именно это внутренне шепчет интуиция Джека, да обдумать хорошенько мысль эту парень не успевает. С оглушительным треском дверь сдается; правая её часть почти срывается с петель, и в купальню наскоро врываются с дюжину мужчин. С факелами, мечами и ножами на перевес, у них горящие злобой и каким-то слишком острым расчетом глаза, и понимающие ухмылки, когда они видят, как на середине залы стоит всего один мальчишка, уставший, обряженный в порванное чёрный шелк. Однако их ошибка — как каждого заядлого наемника, привыкшего не обращать внимание на очередных несчётных, — они не обращают внимание и пропускают его взгляд, в котором нет ни грамма испуга жертвы и паники. Едва ли через несколько часов, вспоминая всё это, до Жемчужного с тяжестью дойдет, что подобные мужчины с неузнаваемым северным обмундированием и оружием, никогда и не служили у них, не были и в верхах стражей, и не защищали дворец внешними патрулями. А их одеяния слишком дороги и не форменные по уставу стражей Эррэсаир. Равно что, пытавшись прикрыться маркировочными платками и плащами песочного цвета, они лишь сильнее стали похожи на нанятых наемников. Однако сейчас Фросту безразлично кто они. То, что его вновь хотят убить — судя по враждебности — более важно, чем то, кто они такие и кому принадлежат. Когда шум становится неразличим и отголоском, а пальцы его немеют окончательно и острый иней колет подушечки, Джек мерно выдыхает, смотря на приближающихся бойцов или наемников — тех еще ублюдков, на руках которых за эту ночь ни одна смерть. Ему не важно подлог ли это или просто бунтовщики. То как они насмехаются над ним, подбираясь бравыми хищниками к жертве, то как брезгливо сплевывают на мрамор, морщась, что другие жертвы куда-то подевались и каждому не достанется лакомый кусочек... Глаза его леденеют, однако, как ранее — всплеском эмоций, после которого следует выброс магии — в этот раз не происходит. Наоборот — Фрост слишком хорошо и четко сосредоточен, впервые контролируя каждый шаг раскрытия своей силы, понимая, что она его сбережет. Парень без боязни оглядывает мужчин, что обходят его полукругом: они говорят на непонятном ему языке, несмотря на магию дворца, и выглядят до более чем собранно и злонамерено. В отголоске, на островке его мыслей, зажигается и тут же гаснет незначительное для ситуации — не слишком ли много людоедов на него одного? Разве, если это бунт, они не должны… частично уйти, поняв, что здесь всего один мальчишка? Но пальцы подмораживает, а круг сужается, пока наемники перекручивают в руках ножи да замаранные грязью и кровью одноручные мечи, далеко не похожие на их средиземноморские ятаганы — скорее на европейские, прямые и начищенные. Их паршивые грубые лица наполовину обмотанные платками не запоминаются Джеку, сливаются в одно — они как куклы, ведомые приказом, но и это сравнение ему кажется оттого, что слишком перегружен событиями и эмоциями. Важнее их глаза — налитые кровью, жестокие, в которых нет ни сострадания, ни пощады. Верно… пощады. Жемчужный не боясь, опускает голову вниз, подмечая, как мрамор, помимо грязи, размыт и чей-то кровь у него под ногами, и ему не страшно упускать своих реальных врагов из поле зрения. Он отходит на короткий шаг назад, хмыкнув отчего-то этому грязному мрамору, уже прекрасно понимая, что будет в следующее мгновения. Как бы слажено не работали эти бунтовщики или наемники, их просчет в первой и последней атаке — бросившись скопом на одиноко стоящего беловолосого мальчишку в изорванном черном шелке — они, так и не поняли. Не осознали до конца, отчего он, столь хрупкий, вольнодумно решил в самую опасную для себя минуту опустить голову, придавшись разглядыванию пола. Как только мужчины с окриками победы кидаются на юношу, с кривыми ухмылками у кого не закрыто лицо — их судьба предрешена. Потому что, подняв голову, в глазах Фроста пляшет веселая ледяная смерть, и ладони у него покрылись прекрасным блестящим инеем, а воздух за это мгновение опускается до нуля в некогда теплой, как и все остальные, купальне. Сиплый выдох нескольких мужчин останавливает и оканчивает мгновение — пока их самих пронзают тонкие ледяные шипы, более похожие на очень изящные и длинные шипы терновника, выросшие стеной морозной лозы по кругу от юноши. И лишь части из них, стоящих во втором ряду подальше, удается вовремя сориентироваться. Они неуклюже и кто как успевает, отпрыгивают в неверии назад, распахивая свои бешеные глаза дабы убедиться, что не морок, и принять новую явь происходящего. А явь является его судом. — Всего лишь люди… — в могильной тишине отрешенного ошеломления и страха, Джек выплевывает это столь пренебрежительно, столь презренно, окидывая испуганных мужчин брезгливым злым взглядом. И для них — людей глубокой веры — его острый тон подобен словам сущего дьявола. Фрост стоит посредине замершего круга, босиком спокойно на покрытом коркой льда мраморе, и до безразличия наблюдает за теми, кто еще пару секунд назад сулили ему смерть, кинувшись с оружием. Они еще дёргаются и хрипят, пока шипы извилистого льда, сформированные его силой, продолжают прорастать сквозь их раздробленные тела — равно подобно непослушному и быстро растущему растению. А эти варвары, как мухи на палочке, только и могут: дергают конечностями, сокращаются в судороги их мышцы, захлёбываются собственной подмерзающей кровью, да не могут выбраться. Фрост поднимает взгляд на остальных, пользуясь и их заминкой не то из-за страха, не то из-за того, что они осознали и поняли его слова, и пока есть возможность проконтролировать свою магию, питая её глубинными эмоциями, Жемчужный ведет левой рукой, и двери, проломленные наемниками, вновь со скрипом ломано закрываются, подпираясь слоями льда, которые грубыми торосами вырастают под порогом, суля окончательный приговор запертым внутри. Глаза его разгораются смертоносной лазурью, и Белоснежный не обращает никакого внимания на то, как боятся его или в ненависти пытаясь храбрится мужчины, оставшиеся выживших, понявшие, что теперь и их заперли. И хищники стали жертвой. Джек склоняет голову чуть в бок, но подобен сейчас сам ледяной статуе; более он не шевелится, лишь разглядывает их. Несмотря ни на что, что ему пришлось здесь пройти, юноша приходит к странному выводу, который срывается с губ окончательным приговором: — Здесь дозволено смерть нести лишь мне. Да. Действительно. Кто они такие, дабы пытаться создавать бунт и резать Сады, служек, знать, его недругов или знакомых… его немногочисленных друзей?.. Они пришли на территорию, что по праву принадлежит лишь Тьме, и он ещё выяснит почему или кто перекрыл связь с тенями и самим их Хозяином. Однако, всё что Фрост видел за сегодняшнюю ночь, чему невольно стал свидетелем и чего он наверняка не хотел... Не таким зверским способом без какого-либо оправданного суда… Коль кто-то и заслужит здесь смерти — то Джек об это позаботиться сам, и доведет дело до конца. Это он хорошо уяснил в Садах. Однако пришлым не пристало судить да казнить, вырываясь за рамки простых рабов или чьих-то наемников. И участь оставшихся, как бы они не орали, как бы не начали размахивать мечами, вырубая лед, что заковывает их в кольцо в самом краю около забаррикадированной двери — предрешена. Жемчужный намерено в этот раз не спешит, как бы сложно ему не было контролировать себя и как бы после он не страдал, сваливаясь с ног без сил. Ему хочется отомстить за всё что он видел, ему хочется их страданий, и ему не важно, как это будет выглядеть после со стороны. Он заковывает пятерых бунтовщиков в лед постепенно, наблюдая за их агонией, за тем как шипы медленно вонзаются под их ткань — в их плоть. И вот уже крики сменяются мольбами с банальным скулежом. Однако смерть их ждет ещё не скоро, полностью починенная насыщенной жестокой лазурью в голубых глазах Жемчужного мальчика.

~***~

Все изначальное действо идет по плану их — по Божьему плану, по плану Света. Проникнув под покровом ленивой ночи в каменную крепость — угодья нечисти, что снаружи и внутри выглядели черными — не составляло сложности. Дворец, погрязший в дьявольщине и пороках, изначально выглядел мрачно, пагубно и одновременно роскошно, сочетая не помыслено много позолота и черного, отполированного до зеркального блеска, мрамора. С помощью серебряных монет и хитрых праведных слов тех, кто всегда славился в их команде подвешенными языками, подкупить и сманить на свою сторону всех, кто служил и работал на самых нижних помещениях — чернорабочие, рабы-служки, уставшая от однообразия стража, дозорные и смотрители за рабами, впрочем, такие же ограниченные и озлобленные. Тех немногочисленных, кто остался верен злу и неподкупен был предначертан путь умереть, не размениваясь на уговоры. Последующим шагом стал подняты пусть и не входивший в изначальное бунт, что вспыхнул моментально с помощью тех же недовольных глупых рабов. И воины, переодевшись восточными наемниками с закрытыми платками лицами, решили и из это разгорающегося хаоса извлечь максимум пользы, да и дополнительная маскировка событий не помешала бы им для выполнения своего главного плана. Бунт начавшийся на нижних ярусах дворца подобно паромасляной тряпке в мгновение перешел в неуправляемый поток, волной ярости, озлобленности и вседозволенности перетекая вверх. Коренным жителям дворца, ополчившимся против своей никчемной жизни было дозволено разгуляться всласть, и те с найденным или самодельным оружием, с теми саблями что раздала подкупная стража, ринулись грабить, разрушать и править этой ночью как в последний раз. Команда из вышколенных матерых воинов, со своим планом добраться до самых верхних этажей и перебить — вычистить как можно большее количество отступников от благости — не мешалась, они шли целенаправленно за первой взбешенной волной, и каждому кто к ним присоединиться обещали, что все найденные драгоценности будут принадлежать бедным, а каждый их день рабского труда, унижений и нескончаемой черной работы окупится отмщением. Хитрые воины Света не прогадали, обещая это, ведь знали — ничто так не подкупает человеческую грязную душу, как отмщение тому, кто стоит над тобой. Победить, убить — уравнивая статусы — есть предел мечтаний тех, кто даже читать и писать не умеют. Обезумившие из-за вольности своей приобретенной силы толпы и власти, рабы и продажные стражи ринулась с одно этажа на другой, подавляя и разрушая уже сонный дворец, словно даже черные стены, хранящие скверну черноты и бесчестие, диктовали людям, усиливая и развращая каждую их недозволительную крамольную мысль. Вскинувшийся, перекинувшийся подобно дикому огню бунт, захвативший всё пространство, пожалуй, был идеален — так же, как и идея привести эту разозлённую свору наверх, в клоаку бесчестия и греха, где заседали, не зная забот, нечестивцы. Им были даны чёткие инструкции — и полная свобода в отношении каждого, кто встретится на пути в этих мерзких Садах. Преисполненные высшей целью — очистить, уничтожить всю грязь, отправив грешные души прямиком в ад, — святые воины ордена не поскупились ни на маскировку, ни на разбросанное золото, чтобы и рабам было всласть резать знать и наложников. Под прикрытием бунта, разросшегося до хаоса, они и сами могли уничтожать и потешить себя как можно большим числом тех, кого считали порождением зла. Поняв, что никто им не помеха — ни стража, частью перебитая, частью подкупленная, — воины расслабились, постепенно забирая власть во дворце в свои руки. Их глава не подвёл: он уверял, что в эту ночь никто из высших представителей поганой империи не станет препятствием — и даже не появится во дворце. Так и случилось. А коль ночь началась, никто не желал её заканчивать. Их «правое дело» туго переплелось с опьяняющим чувством отмщения, с жаждой уничтожения и искажения всего красивого, что попадалось на глаза. Слабых подавляли, вжимая в холодный пол; окровавленных резали ещё сильнее, вырывая из них крики, разносившиеся по высоким чёрным коридорам, по переплетениям ходов, украшенных золотом и мраком. Прекрасные из черного дерева ставни, резные перегородки и мебель в главном зале поджигались, но пламя упрямо не разгоралось в полную силу, будто не желая служить им достаточно щедро, чтобы сжечь на нём грешников. Каждый, кто пытался спрятаться, выуживался — за волосы, с брезгливостью, — и швырялся на ковры, и запыхавшегося, перепачканного мальчишку тут же отдавали на потеху: рабам, стражам, младшим воинам. Всем, кто хотел глумиться над тем, кто в глазах Света давно утратил право на жизнь и прощение. Всё шло у них «прекрасно»: крики, паника, страх — всё это становилось музыкой, эхом отражающимся от безмолвных мраморных стен. Они творили хаос, разжигали костры на террасах, разбивали дорогие вазы, ломали инструменты, убивали каждого, кто попадался на пути, не успев сбежать. Рабам и местной страже оставили разграбление комнат знати и фаворитов — те с жадностью вытаскивали украшения и дорогие ткани, но, несмотря на эту веселую учиненную вакханалию, воины помнили основной приказ: уничтожить каждого, а особенно — главных, погрязших в скверне и похоти. Тех, кто посмел не принять Свет — предать его тем самым. Их во что бы то ни стало слоило найти — вытащить. Убить. Даже если на это уйдёт вся ночь. Двое командиров в составе большой группы, вызванные и лично пообещавшие представителю Света выполнить всё быстро и четко, помнили, почему их карманы оттягивали дополнительные мешочки с золотом — сверх положенной платы. Свет пострадал от конкретного существа, скрывающегося здесь, — и они не имели права не найти его. А когда найдут — участь его будет страшной. Бунт же станет удобным прикрытием: «погиб в общей резне». Не это ли они проворачивали на спорных землях Священной Римской Империи ещё пару месяцев назад, выполняя одно задание за другим? Потому, уже в середине ночи, в попытках вытащить тех, кто успел спрятаться и забаррикадироваться, командиры разделились, уведя за собой по отряду. Ведомые жаждой крови, наживы и собственной неудовлетворённой похоти, они взяли под контроль два крыла дворца, с криками и грохотом вытаскивая из укрытий тех, кому не хватило удачи спрятаться. Приказ прожигал сознание: найти белобрысого, полностью белого мальчишку и под общим хаосом наверняка убедиться, что после множества ранений мечами, сердце не бьется в его груди. И, в конце концов, пока часть воинов гналась за скрывающимися в густой зелени внутренних садов, этот — белый паршивец — оказался в руках командиров по чистой случайности и досмотру самого зоркого и молодого члена отряда. Долгожданно найдя свой главный приз, воины нашли и затащили его в комнату — очередные роскошные, но теперь уже осквернённые покои — двое старших и семеро младших, не стесняющихся ни в словах, ни в жестах, воинов с глумливым смехом швырнули парня на пол. Они рассчитывали закончить всё быстро. Загнанные, разогретые погоней и насилием, уже сами начинающие уставать от собственного же бешенства, воины на несколько мгновений позволили себе передышку. Командир, тяжело дыша, сдёргивает с лица пропитанный потом и гарью платок, давая коже глотнуть воздуха; за ним следуют и остальные — один за другим сбрасывают маскировку, оголяя вспотевшие лица, перекошенные то ли от усталости, то ли от ещё не выветрившегося азарта. За дверьми всё ещё гремит хаос и погром — крики, глухие удары, треск ломаемого дерева, звон разбитого стекла, скулеж и окрики, но здесь — в этих покоях, на мгновение возникает странная, вязкая пауза, как перед тем, как хищники окончательно сомкнут кольцо. Грузный командир лениво отмечает про себя, что вторая группа до сих пор не вернулась — и, скорее всего, уже нашла, чем заняться. Мысль о том, как те развлекаются с выжившими шлюхами, вызывает у него кривую, почти удовлетворённую усмешку, которую тут же понимающе подхватывают и остальные. Воины медленно обступают пленника, не скрывая своих масляных животных взглядов. Высокие, складные, с тяжёлым дыханием и липкими от крови руками, они сходятся ближе, словно сжимая невидимую петлю вокруг того, кто пытается подняться с пола. Парень для них очередная цель, изломанная, по их мнению, и более для них походит на девку. В грязном, некогда кипенно-белом, почти прозрачном одеянии, с длинными, белыми волосами, липнущими к плечам, юноша поднимается с колен — плавно, почти неправдоподобно изящно для того, кого только что волокли через кровь и грязь. И, выпрямившись, он окидывает наемников презренным темным взглядом. Такое поведение никому не понравится, и их раздражает. И новички, ещё не успевшие обрасти той ленивой жестокостью, что приходит с годами, воспринимают это как вызов, как оскорбление — насмешку над их праведным делом. Им до дрожи в кулаках не нравится дерзкое поведение какой-то шлюхи, которая, наверное, в жизни не работала как они, не молилась, не придерживалась святости, не прорубала себе путь к доброй жизни литрами крови, натирая мозоли о рукоятку меча, а лишь раздвигала ноги. — Сука ещё и смотрит, — не выдержав такого взгляда, цедит кто-то из них. И второй из новобранцев подхватывает озлобленность сотоварища — он не думает, не взвешивает и не ждёт разрешения, а просто в пылу чувств бьет со всей силы по лицу беловолосого паршивца. Удар приходится наотмашь, с такой силой, что голова пленника резко откидывается, а тело швыряет в сторону — к низкому столику у стены. Склянки, расставленные на нём, срываются вниз, разбиваются о плитку мрамора, и в воздух тут же поднимается густой, сладкий запах масел — приторный, почти удушающий, смешивающийся с кровью и потом. Гогот воинов вспыхивает мгновенно: грубый, рваный, с хрипотцой. Кто-то уже сбрасывает часть экипировки и маскировочные плащи, кто-то — поножи, кто-то небрежно опирает меч о стену, освобождая руки. Девятеро на одного — и без обсуждения, лишь по перекинутым друг другу взглядам как у стаи, делящей добычу, они прикидывают кто будет первым его драть — прежде чем убить поганца и завершить эту миссию. Формально приказа на насилие не было. Но и запрета — тоже. А грязная работа, которую им приходится делать, всегда требует своей платы. И если они вырезают «скверну» — почему бы не позволить себе немного… удовольствия? Белобрысый паршивец между тем едва ли обращает внимание на удар. Он так же молча под их смешки и насмешки некрасиво сплевывает кровь, будто это всего лишь досадная мелочь и, тяжело выдохнув сквозь стиснутые зубы, вновь поднимает голову. Его холодные ртутные глаза скользят по каждому из них по очереди без какого-либо намека на страх или надежду на побег. По этому взгляду даже не понять — ненавидит ли или боится — ничего, что выражало бы искренние эмоции. Смутное ощущение, — что-то внутри, на уровне звериного чутья, подсказывает главному, что дело скорее нужно заканчивать. Но это ощущение почти сразу тонет в общем настроении, в гуле крови и в желании довести начатое до конца так, как они привыкли. И он лишь коротко кивает своим людям — словно кинув кость голодным собакам. — Ваш, — лениво бросает командир, складывая руки на груди и представляя какое зрелище сейчас будет. И этого слова достаточно, ведь им неведомо сострадание, и каждый в этой комнате примеряется, готовый с минуты на минуты услышать протесты, крики, возмущение и мольбы от грязной шлюхи, что давно заслужила свой путь в преисподнюю. Половина команды и командир не без удовольствия наблюдают, как, решившись, самый грозный и прыткий воин, славящийся своими сильными руками и упертым нравом, расталкивает остальных и подходит к загнанному к стене у столика юноше. Его габариты шире и выше, он заслоняет собою свет, и тот беляк под ним, даже со своим высоким ростом, кажется мелким и более хрупким. А с такими длинными волосами и смазливым лицом и вовсе они не считают его за представителя мужского пола. — Да он как девка! — Хрипло ржёт кто-то за спиной. — Да ещё и не дешёвая, — подхватывает другой. — Таких в портах Константинополя за золото берут. Грубый смех снова вспыхивает между наемниками; они гыкают и подначивают в выражениях, не стесняясь самых грязных слов, несмотря на то, что у каждого под одежной висит крест. Однако в первой волне их пьяного глумления никто не замечает, как молчаливый бугай неестественно дергается, подойдя окончательно вплотную к белобрысому наложнику и заслонив собой того. В момент, прежде чем командир осознает, а другие реагируют, накаченный воин неестественно скрючивается, почти складываясь пополам, и следом раздается его громогласный вопль. Юноша всего лишь вонзает ногти в правое плечо здоровяка — глубоко, до крови, — однако это не та рана и не та боль, которая могла бы скрутить закалённого в битвах воина. И всё же те, кто наблюдают это, реагируют мгновенно, по вбитой в кости привычке: они бросаются вперёд, оттаскивают товарища. Один из новичков, в стремительности происходящего, даже не успев толком осознать, что именно случилось, но ведомый отточенными рефлексами защиты, вонзает короткий нож в левое плечо юноше, чуть ниже ключицы, — резко, с силой, будто желая раз и навсегда убедиться, что этот паршивец больше не коснётся их воющего товарища. Но едва клинок входит в плоть, как новичка самого перехватывают. Той же левой рукой, в которую пришёлся удар, беловолосый юноша резко вцепляется в шею нападавшего: пальцы смыкаются в смертельной хватке, не давая ни вырваться, ни вдохнуть, ни даже закричать толком. — Мерзкая погань… — шёпот беловолосого звучит почти неслышно, растворяясь в тяжёлом воздухе комнаты, но в нём есть нечто такое, от чего по спинам наемников пробегает холод. И прежде чем взбешённые воины успевают предпринять что-либо ещё, пространство разрывает вспышка яркого белого света, которая столь внезапна, что большинство не успевают даже зажмуриться. Сразу несколько голосов срываются в крик; мужчины, включая самого командира, ослеплённые, теряют равновесие и падают на колени, придавленные этим светом. Каждый из них становится той самой добычей: растерянные, оглушённые, будто в одно мгновение лишённые привычной опоры под ногами. Он смотрит на них — на этих людей, пригвождённых к полу, частично парализованных внезапным вмешательством той силы, которую они и за всю свою поганую жизнь не смогут понять, — и с запоздалой, почти усталой ясностью осознаёт, что ждать чего-то иного от таких ублюдков было ошибкой. Ему не стоило доводить до этого, а надежда обойтись без крайних мер была лишь дурной слабостью, на которую он позволил себе поддаться. Небось решил по стопам идиота Жемчужного пойти, бравадно оставаясь наедине с дикарями? Что за глупость пришла тебе в голову?! Луноликий тихо раздраженно выдыхает, пока командир приходит в себя одним из первых: зрение возвращается к тому рывком, сквозь слёзы и жжение, и, вскидывая голову, мужчина впивается в юношу взглядом полным ненависти и ярости, срываясь на ругательства на резком, грубом итальянском. Но юноша не отвечает; он, не меняясь в лице, медленно, почти лениво, протягивает руку к ране и, не морщась, вынимает застрявший в плече кортик. Глаза не то от страха, не то от ошеломления у старшего и младшего наемника расширяются, стоит им увидеть то что происходит следующими мгновениями. Потому что кровь ещё не успевает как следует выступить, а рана уже стягивается медленно и неотвратимо: кожа срастается прямо на глазах, не оставляя никакого намека на шрам или неровность, и юноша с брезгливостью отбрасывает оружие в сторону, как нечто недостойное даже прикосновения. Его лицо, и без того неестественно бледное, заостряется ещё сильнее в этом свете, дополняется тем, как начинают подлунным серебром светится его ртутные глаза; и весь свет в комнате от масленок возгорается сильнее, освещая помещение неестественным светом все ярче и ярче. Боли в пробитом плече, впрочем, которое зажило, Луноликий не ощущает, её перебивает опасная ярость, некогда давным-давно забытая, старая, до скрежета зубов знакомая и чересчур импульсивная, что идет в унисон с его силой. Он продолжает удерживать мальчишку-воина за горло одной рукой, приподнимая его выше себя, не ощущая ни веса, ни судорожных попыток вырваться; тот захлёбывается воздухом, царапает кожу на держащей его руке, бьёт ногами попадая лишь в пустоту, но всё это проходит мимо — бесполезны трепыхание человечка тому, чье тело больше походит на изящную не разрушаемую статую. Луноликий, словно отвлекаясь на незначительное, медленно ведёт плечами, разминая шею, с лёгкой досадой отмечая, что снова потянул мышцы — то ли при падении, то ли раньше, в узких, душных лазах дворца. И когда всё это окончиться, опять всю неделю придется спать на подогретых камнями подушках. Мысль об этом мелькает мимоходом, почти незначительная, но неприятная — одна из немногих вещей, способных вызвать у него раздражение. Он чуть склоняет голову в бок, подмечая начинающийся плескаться ужас в глазах командира. Это привлекает, и дает мыслям вернутся на данный этап, а силе, подпитанной внутренней яростью, вновь пройтись волнами усиленного света по комнате, в которой с каждой минутой становится неестественно светлее. Медленно, почти демонстративно и без эмоций, беловолосый юноша вытягивает руку с задыхающимся воином вперёд, позволяя всем, кто уже начал приходить в себя, увидеть происходящее во всех подробностях. Луноликий едва отпускает себя, его пальцы слегка ослабляют хватку — ровно настолько, чтобы тот мог хрипеть, но не дышать. А затем извечно красивые длинные, изящные ногти вытягиваются, заостряются зверино, превращаясь в белые, плотные когти, неестественно чуждые человеческому телу. И, не спеша, словно растягивая момент, юноша так же молча и спокойно усиливает давление на шею молодого воина — когти с хрустом входят в кожу, прорывают горло, разрывая плоть, и последний хрип захлёбывается, булькая в крови. Луноликий невольно задерживает свой горящий взгляд, наслаждаясь ужасом в глазах наемников, а после слишком просто для смертного, одним жестким движением большого пальца смещает позвонки и ломает шею парню. Рука в следующее мгновение разжимается, и в противовес тому как легко держали наемника навесу, тело того грузным тяжелым мешком гулко падает на пол, под ноги безразличного внешне Луноликого. Свет в комнате достигает такого невыносимого свечения, выливаясь будто бы из каждого угла и бликуя от целых стеклянных и металлических поверхностей, что смотреть на чудовище, которое наемники по ошибке приняли за очередного паскудца, невозможно — их глаза слезятся, веки сжимаются, а руки сами тянутся закрыть лицо, но это не помогает. Глаза Эйль-Хас, некогда ртутные, разгораются холодным серебром, поблескивая лунным светом, и седлав шаг вперед, Луноликий прекрасно понимает, что поздно сдерживать себя, да и последствия от его необдуманности всё равно уже грядут на его голову. Он решает, раз так — узнает до конца у этих горе-ублюдков, с какой великой стати он, и все остальные в Садах — его Садах! — сегодня подверглись нападению. А главное — на кой черт его учителю и главному представителю Света это нужно было именно сейчас. Когда восемь голосов, сорвавшись одновременно, начинают вопить, умолять, кричать, захлёбываясь страхом, Свет окончательно заполняет комнату, вытекая из-под двери узкой полосой, словно живой. И в эти последние мгновения, ослеплённые сломленные мужчины, чьё сознание уже начинает рваться под напором чуждой силы, будут говорить правду — всю, без остатка, — даже если каждая произнесённая ими мысль будет сопровождаться болью, от которой невозможно укрыться и невозможно умереть раньше, чем им позволят.